Муж снова позвал на дачу двенадцать человек и сказал: "Ты же любишь готовить!"

В субботу в шесть утра я проснулась от того, что телефон Гоши вибрировал на тумбочке. Сообщение в групповом чате «Дача-пати». 

Я знала этот чат. Я его ненавидела. Там сидели четырнадцать человек, и каждую пятницу кто-нибудь писал: «Ну что, завтра едем?» А Гоша неизменно отвечал: «Конечно, ждём всех, шашлыки за мной!»

Шашлыки за ним. А всё остальное — за мной.

Я переводчик с испанского, поэтому работаю из дома, люблю тишину, в свободное время читаю и варю сыр — да, у меня такое хобби, странное, знаю. 

Мой муж Гоша — мой полный антипод. Он продажник от бога, экстраверт в терминальной стадии, человек, который физически не может находиться в помещении, если там меньше пяти человек. 

Когда мы начали встречаться, меня это очаровывало. Он — душа компании, все его любят, с ним всегда весело. На третьем году брака очарование слегка поблёкло. На седьмом — я начала прятаться в ванной, когда слышала слово «гости».

Дачу мы купили четыре года назад. Маленький домик в Подмосковье, участок восемь соток, лес рядом, речка в десяти минутах. Я мечтала: буду сидеть на террасе с книжкой, слушать птиц, по утрам пить кофе в тишине. 

Первые два выходных так и было. На третьи Гоша пригласил Артёма с женой. На четвёртые — Артёма, Лёню и Жанну. На пятые — Артёма, Лёню, Жанну, Мишу, Свету, Олега с девушкой и какого-то Фёдора, которого Гоша «знал ещё по институту». Фёдора я видела впервые в жизни. Он съел полкастрюли оливье и уснул в гамаке.

С тех пор дача превратилась в проходной двор. Нет — в ресторан под открытым небом, где я была одновременно шеф-поваром, су-шефом, официантом и посудомойкой. 

Гоша искренне считал, что его вклад — мясо на мангале — покрывает всё. Он выходил к огню с видом жреца, священнодействовал над углями, поворачивал шампуры и принимал комплименты. 

А я в это время чистила пять кило картошки, резала три таза салатов, варила кукурузу, накрывала стол, убирала стол, снова накрывала стол, потому что кто-то опрокинул соус, мыла посуду, которой не хватало и которую приходилось мыть между переменами, доставала закуски, заваривала чай на десять кружек и попутно следила, чтобы дети — у Артёма двое, у Миши трое — не залезли в колодец.

Каждое воскресенье я возвращалась в Москву разбитая, как после смены в шахте. Понедельник уходил на восстановление. Во вторник я начинала чувствовать себя человеком. В среду Гоша говорил: «Кстати, в субботу Лёня с Жанной приедут, ну и ещё пара ребят». И цикл начинался заново.

Я пыталась говорить. Много раз. Говорила: «Гош, давай хотя бы через выходные — без гостей». Он отвечал: «Ну Юль, ну что мы вдвоём будем делать? Скучно же». Я говорила: «Мне — не скучно. Мне — хорошо». Он смотрел на меня с таким недоумением, будто я сказала, что люблю жевать картон.

Для Гоши одиночество — это наказание. Для меня — ресурс. Мы оба это знали, но ни разу не проговорили вслух, потому что это из тех вещей, которые вроде бы очевидны, а на деле — корень всего.

В конце июля я сломалась. Не метафорически — почти буквально. Была жара под тридцать пять, приехали одиннадцать человек, я с утра месила тесто для пирогов — Гоша пообещал гостям мои фирменные, с капустой. 

К четырём часам дня я стояла у раковины, домывая третью партию тарелок, и вдруг поняла, что у меня текут слёзы. Не от лука. Просто текут.

Гоша зашёл на кухню за штопором, увидел меня, замер.

— Юль? Ты чего?

Я выключила воду. Вытерла руки. И сказала:

— Я больше не могу. Я устала. Я не хочу никого видеть, я не хочу готовить, я хочу лечь и чтобы никто ко мне не подходил. Вообще никто.

— Ну ты чего, — он шагнул ко мне, — ну мы же просто отдыхаем...

— Ты отдыхаешь. Ты стоишь у мангала с бокалом и травишь байки. А я — обслуживающий персонал. Каждую субботу. Бесплатно.

Гоша молчал. За окном хохотал Артём, кто-то включил музыку, дети визжали у бассейна. Весёлая дачная жизнь.

— Я думал, тебе нравится, — сказал он наконец.

— Нравится — что? Мыть посуду за двенадцатью людьми, половину которых я толком не знаю?

— Ну... готовить. Ты же любишь готовить.

— Я люблю готовить для себя, для тебя, иногда для двух-трёх близких людей. Это не то же самое, что кейтеринг каждые выходные.

Он сел на табуретку. Штопор так и остался в руке. Я видела, что он не притворяется — он реально не понимал масштаба. Для него приезд гостей — это радость, энергия, кайф. Он не видел изнанки, потому что изнанкой всегда занималась я.

Вечером, когда все разъехались и я собрала со стола последний мусор, мы сели на крыльце. Гоша налил мне вина и себе не налил — редкий жест, означавший, что он серьёзен.

— Я правда не замечал, — сказал он. — Ну, то есть замечал, что ты готовишь, но думал — ну нормально, мы же команда. Я — мясо, ты — всё остальное.

— Гоша, «всё остальное» — это девяносто процентов работы.

— Да. Я сейчас это понял.

Мы проговорили до полуночи. Без криков, без обвинений. Я объяснила, что мне нужен хотя бы один выходной из двух — только для нас. Тихий. Без «дача-пати». Он признался, что боится тишины. Что когда вокруг никого — ему кажется, что жизнь проходит мимо, что он что-то упускает. Что в родительском доме всегда были люди, мать постоянно собирала застолья, и для него полный дом — это и есть счастье.

— А для меня счастье — это ты и тишина, — сказала я. — Не потому что я не люблю людей. А потому что я от них устаю. И от готовки устаю. И мне нужна пауза.

Мы договорились. Одни выходные — гостевые, другие — наши. Но главное правило: если приезжают гости — еда на них. Каждый привозит своё, я не кухарка. Гоша написал в чат новый формат: «Мясо, салаты, выпивка — каждый за себя, мы даём площадку и мангал».

Артём ответил: «Ну наконец-то, а то Юлька скоро нас отравит из мести». Я засмеялась впервые за месяц.

Первые тихие выходные были странными. Гоша маялся, как кот в пустой квартире. Ходил по участку, проверял телефон, дважды чуть не написал в чат. Но держался. К вечеру мы сидели у костра вдвоём, пили чай, и он вдруг сказал:

— А ведь и правда хорошо.

Я положила голову ему на плечо и ничего не ответила. Потому что в тишине не обязательно говорить. Гоша только начинает это понимать. Но он старается. А это — главное.