Муж твердит, что на сайте знакомств сидит по приколу, но я что-то не верю

Раньше я думала, что беременность — это про счастье. Про то, как ты порхаешь в красивом платье, гладишь округлившийся живот и улыбаешься своему отражению. Соцсети так показывают. Подруги так рассказывали. Мама говорила: «Я тебя носила — как на крыльях летала».

Мне не повезло.

Первый триместр начался с токсикоза, от которого я не могла оторвать голову от подушки. Буквально. Я просыпалась — и мир плыл. Меня тошнило от всего: от запаха еды, от запаха мыла, от собственного шампуня, которым я пользовалась три года. Я лежала на боку, прижавшись щекой к прохладной наволочке, и считала минуты до момента, когда отпустит. Иногда не отпускало весь день.

Потом токсикоз вроде бы стал мягче, но начались другие проблемы. Давление скакало так, что врач в консультации нахмурилась и выписала направление в стационар. Первая госпитализация случилась на шестнадцатой неделе. Я лежала в палате на четверых, слушала, как храпит женщина на соседней койке, и плакала в телефон Вите.

Витя говорил правильные слова. Он говорил: «Всё будет хорошо, Анюта. Главное — ты и малыш. Остальное разрулим». Я верила. Цеплялась за его голос, как за спасательный круг, и засыпала.

Меня выписали через десять дней. Дома я пыталась жить нормальной жизнью, но нормальная жизнь не хотела меня обратно. Я мыла посуду — и через пятнадцать минут у меня кружилась голова так, что приходилось садиться на пол прямо на кухне. Я затевала уборку — и бросала на полпути, потому что тянуло низ живота и становилось страшно. Я варила суп — самый простой, куриный — и к концу варки чувствовала себя так, будто разгрузила вагон.

Витя приходил с работы, видел недомытый пол, разбросанные вещи, меня — бледную, в растянутой футболке, на кровати. И ничего не говорил. Ну, в смысле — ничего плохого.

Домывал пол. Загружал стиралку. Разогревал тот самый суп или заказывал доставку. Я лежала и чувствовала себя виноватой, бесполезной, и одновременно — благодарной до слёз.

— Вить, прости, я опять ничего не успела, — говорила я, когда он заглядывал в спальню.

— Ань, хватит извиняться. Ты ребёнка носишь, а не на диване от лени валяешься. Отдыхай.

Он целовал меня в лоб. Я чувствовала себя защищённой. 

На двадцать второй неделе меня снова положили в больницу. Отёки, белок в моче, гипертонус. Врачи говорили осторожно, подбирая слова, но я видела по их лицам — ситуация серьёзная.

Мне поставили капельницу, велели лежать и не вставать без необходимости. Я лежала. Смотрела в потолок. Считала шевеления малыша. Он толкался — и я выдыхала. Не толкался — и я замирала, прислушиваясь к себе с животным ужасом.

Витя приезжал через день. Привозил фрукты, какие-то мелочи, чистую одежду. Сидел рядом, держал за руку. Я смотрела на него и думала: мне повезло. Многие мужья не выдерживают и половины этого. А мой — держится.

Про нашу личную жизнь и говорить нечего. Какая личная жизнь, когда тебя тошнит, когда давление сто пятьдесят на девяносто, когда ты боишься лишний раз повернуться? Она просто исчезла — как будто кто-то выключил свет в этой комнате и закрыл дверь на ключ. Я понимала, что Вите непросто. Мы оба молодые, ему тридцать два, мне двадцать восемь. Но я физически не могла. И он, казалось, понимал.

Казалось.

Скриншот пришёл от Лены. Лена — моя подруга ещё со школы, мы не то чтобы близкие, но держим связь. Она написала мне в одиннадцать вечера, когда я лежала дома после второй выписки и пыталась уснуть.

«Ань, не знаю, как сказать. Не хочу лезть, но ты должна знать. Листала сайт знакомств — и наткнулась на Витину анкету. Может, это старая, может, фигня какая-то. Но вот, смотри».

Я открыла скриншот. Фотография мужа — свежая, в той самой синей рубашке, которую я ему подарила на день рождения в марте. «Виктор, 32 года. Москва. Познакомлюсь с интересной девушкой для общения и, может быть, чего-то большего».

«Может быть, чего-то большего».

Я перечитала три раза. Потом ещё раз. Малыш толкнулся. Я машинально положила руку на живот, а в голове было пусто, как в выключенном телевизоре.

Я не стала устраивать сцену. Не стала рыдать и кидать вещи. У меня просто не было на это сил — ни физических, ни эмоциональных. Я дождалась следующего вечера, когда Витя пришёл с работы, поужинал и сел рядом со мной на кровать с телефоном. Как обычно.

— Вить, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Мне Лена скинула кое-что. Это что?

Я протянула ему телефон со скриншотом. Он посмотрел. Я следила за его лицом. Он не побледнел, не вздрогнул. Усмехнулся.

— А, это. Ань, я там по приколу сижу. Ты бы видела, какие там дамочки попадаются — вообще отшибленные. Одна мне писала, что она ведьма и видит ауру по фотографии. Другая предложила вместе разводить хорьков. Я ржу просто, как с «Одноклассников» раньше.

— По приколу? — переспросила я.

— Ну да. Ань, ну ты чего? Ты серьёзно думаешь, что я там кого-то ищу? У меня жена беременная дома, мне только этого не хватало.

Он сказал это таким тоном, будто я сморозила глупость. Будто я должна была посмеяться и забыть. Но я не засмеялась. И не забыла.

Я не верю ему.

Может, я несправедлива. Может, он правда сидит там ради смеха. Люди же смотрят дурацкие видео, читают дурацкие комментарии, листают чужие профили — просто чтобы убить время. Может, это то же самое.

Но эта фраза — «для общения и, может быть, чего-то большего» — она не похожа на прикол. Прикольные анкеты выглядят иначе. В них пишут ерунду, ставят смешные фотографии, указывают возраст сто двадцать лет. А у него — нормальное фото, нормальное описание. Он там не шутит. Он там ищет.

С того разговора прошла неделя. Между нами выросла стена. Витя ходит по квартире с лицом оскорблённой невинности. Демонстративно моет посуду. Демонстративно спрашивает, как я себя чувствую. Но в его голосе появился холодок, которого раньше не было. Как будто это я виновата. Как будто это я предала.

Я лежу на кровати, потому что врач сказала — больше лежать, меньше нервничать. Смешно, да? Меньше нервничать. У меня давление, у меня отёки, у меня ребёнок под сердцем, которому нужна спокойная мама. А я лежу и думаю: что он делает сейчас, когда сидит в телефоне? С кем переписывается? Кому отвечает? Он удалил анкету или просто стал осторожнее?

Я не проверяю его телефон. Не потому что доверяю — просто боюсь того, что могу найти. Одно дело — подозревать. Другое — знать наверняка. Пока я не знаю — я могу держаться. Могу говорить себе: «Может, правда по приколу. Может, я накручиваю. Гормоны, нервы, бессонница».

Но внутри я уже знаю.

Самое обидное — я ведь была ему благодарна. Искренне, по-настоящему. Я думала: он терпит. Он заботится. Он не жалуется. Я даже маме говорила по телефону: «Мне с Витей повезло, он золотой». А теперь эти слова стоят поперёк горла.

Вчера вечером он смотрел фильм, а я лежала в спальне и слышала, как он смеётся — громко, по-настоящему. И я подумала: вот он смеётся. А я не помню, когда смеялась последний раз. Я не помню, когда мне было хорошо. Мне плохо каждый день — физически, морально, как угодно. А он живёт. Работает, ест, смотрит фильмы, листает сайт знакомств. И у него всё нормально.

Через два месяца я рожу. Если всё пойдёт хорошо, если доношу, если давление не скакнёт так, что увезут на скорой. Я рожу, и у нас будет сын. Мы уже знаем, что мальчик. Мы даже имя выбрали — Лёва. Тогда, когда выбирали, мы ещё были «мы». Сейчас я не знаю, кто мы.

Я глажу живот. Лёва толкается. Я говорю ему шёпотом: «Всё будет хорошо». И сама себе не верю. Но говорю — потому что ему нужна спокойная мама. Потому что хотя бы ему я не имею права врать неубедительно.

А за стенкой Витя досматривает фильм. И я не знаю, что он откроет на телефоне, когда кино закончится.