Муж твердит, что надо рожать, а мы даже не знаем, где в следующем месяце будем жить

Я сижу на кухне, пью остывший чай и смотрю на таблицу в телефоне. Таблицу я веду уже полтора года — с тех пор, как мы со Славой расписались. Доходы, расходы, платежи. Всё аккуратненько, по столбцам. Иногда мне кажется, что эта таблица — единственное, что у меня в жизни по-настоящему аккуратно.

Меня зовут Тома. Мне тридцать один год. Я работаю администратором в частной клинике, Слава — менеджером по оптовым  продажам оборудования. Мы снимаем однушку, ездим на работу на маршрутках, едим макароны с сосисками чаще, чем мне хотелось бы признавать. И мы оба по уши в кредитах.

У Славы кредит ещё с тех времён, когда он жил один. Ему нужна была машина, чтобы ездить на работу, — он тогда работал торговым представителем, мотался по точкам. Машину он давно продал, а кредит остался. Там ещё прилично, тысяч двести с хвостиком.

У меня свой «хвост» — я брала на ноутбук и на курсы повышения квалификации. Курсы, кстати, не особо помогли. Ноутбук пока жив, и на том спасибо.

Каждый месяц выглядит одинаково. Пятнадцатого зарплата Славы — сразу уходит часть на аренду, часть на его кредит. Двадцатого моя зарплата — мой кредит, коммуналка, продукты. Если всё идёт по плану, к концу месяца остаётся тысяч пять-семь на двоих.

Два раза мы просрочивали платежи по кредитам. Первый раз — прошлой зимой, когда Славе задержали зарплату на две недели, а у меня как раз тогда заболело горло и пришлось покупать антибиотики.

Второй раз — летом, когда сломалась стиральная машина хозяев, и они сказали, что новую покупать не будут, либо мы сами, либо стираем руками. Мы купили сами. Подержанную, но всё равно это были деньги, которых не было.

После просрочек звонили из банков. Голоса вежливые, слова обтекаемые, но суть одна: платите. Мы платили. Занимали у знакомых, возвращали банку, потом возвращали знакомым. Круг замыкался, и мы бежали в нём, как хомяки в колесе.

Мы со Славой обсудили. Можно искать другое жильё, но переезд — это тоже деньги. Залог, первый месяц, грузоперевозка. И не факт, что найдём дешевле. Скорее всего, придётся соглашаться и как-то выкручиваться.

И вот в этот самый момент — именно сейчас, когда я сижу и думаю, где взять эти четыре тысячи, — Слава решил завести разговор о ребёнке.

Он завёл его не впервые. Первый раз — полгода назад, вскользь, за ужином. Я тогда отшутилась. Второй раз — серьёзнее, после того как мы были на дне рождения его племянника. Я сказала: «Давай не сейчас». Он кивнул. А вчера он пришёл с работы, сел напротив меня и сказал так, будто объявлял принятое решение:

— Слава, нам аренду поднимают. У нас два кредита. Нам нужен ребёнок — куда? В эту однушку? На какие деньги?

— Люди и в худших условиях рожают. Мои родители нас в коммуналке растили. И ничего, выросли.

— Твои родители не платили ипотеку, кредиты и съёмное жильё одновременно.

Он ушёл в комнату и включил телевизор. Я осталась на кухне.

Я думала об этом всю ночь. Мне ведь тоже хочется ребёнка. Мне хочется. Я не из тех, кто принципиально не хочет детей. Я хочу. Но я хочу, чтобы у этого ребёнка было нормальное детство. Не роскошное — просто нормальное.

Чтобы была своя кроватка, а не угол дивана. Чтобы были памперсы и нормальная еда, а не постоянный выбор между «купить ребёнку смесь или заплатить за кредит». Чтобы я не сходила с ума от безденежья с младенцем на руках.

Я видела, как это бывает. У моей подруги Наташи. Она родила два года назад, и с тех пор я видела её три раза. Каждый раз она выглядела так, будто не спала месяц. Муж её зарабатывает нормально, у них своя квартира — и всё равно тяжело. А у нас?

— Тома, послушай. Если ждать идеальных условий, мы никогда не родим. Мои мать с отцом спрашивают уже в открытую. Моя мать сказала, что поможет, будет сидеть с ребёнком, когда надо. Пособия какие-то есть, материнский капитал. Разберёмся.

— «Разберёмся» — это не план, Слава. Это надежда. Твоя мать живёт в другом городе, она не будет каждый день приезжать сидеть с ребёнком. Пособия — это копейки. Материнский капитал нельзя потратить на еду.

— То есть ты не хочешь.

— Я не могу. Это разные вещи.

Он ушёл на работу. Дверью не хлопнул, но закрыл её так, что я всё поняла.

Мне страшно. Мне страшно не потому, что я боюсь ответственности. Мне страшно, потому что я вижу цифры. Я каждый день вижу эту чёртову таблицу.

И вот тогда начнётся настоящий ад. Не ссоры из-за денег — мы и так ссоримся. А тот ад, когда ты не можешь купить ребёнку лекарство. Когда ты считаешь памперсы. Когда ты ненавидишь себя за то, что не можешь обеспечить собственного ребёнка.

Слава этого не видит. Или не хочет видеть. Для него ребёнок — это что-то абстрактно-прекрасное. Это ответ родителям. Это «настоящая семья». Это галочка в списке, который общество составило за него. Тридцать лет — женись. Женился — рожай. Родил — молодец. А что потом? Потом как-нибудь.

Я не могу жить в «как-нибудь». Я уже живу в «как-нибудь», и мне от этого тошно.

Вчера вечером, когда мы лежали в темноте, каждый на своей стороне кровати, я подумала одну мысль. Подумала и сама испугалась. Я подумала: если он будет настаивать, мне проще развестись.

Не потому что я его не люблю. Люблю. Но я не готова ломать жизнь — свою и ребёнка — ради чьих-то представлений о том, как должно быть. Если Слава не способен услышать «сейчас не время», если для него мои аргументы — это просто нежелание, а не здравый смысл, тогда, может, мы вообще по-разному смотрим на жизнь.

И тогда всё это — съёмная квартира, общие долги, макароны по вечерам — не фундамент семьи, а просто совместное выживание. А выживать можно и поодиночке. Даже проще.