Муж выбрал свою маму, хотя сам этого не замечает

Свёкра похоронили почти год назад. Подвело сердце — быстро, без долгих проводов. Софья Артёмовна прожила с ним тридцать восемь лет и осталась в квартире одна, среди его вещей, его кресла, его тапок у двери, которые она не убирала.

Алексей первые месяцы дневал и ночевал у матери. Помогал с бумагами — наследство, переоформления, банки, нотариус, всё это на нём. Возил её по инстанциям, сидел с ней вечерами, чтоб не одна. Я его в этом поддерживала целиком, даже не обсуждали. Женщина потеряла мужа, с которым прожила всю жизнь, — какие тут вопросы. Пусть сын будет рядом столько, сколько нужно.

Прошло полгода. Бумаги давно разобрали, наследство оформили, всё улеглось. А режим не менялся.

Софья Артёмовна начала звать Алексея туда, куда раньше ходила со свёкром. В театр — у них были абонементы, она их продлила и брала сына. К своим подругам на посиделки — «Лёшенька, отвези, а то одной страшно добираться». На дачу к родне. На чей-то юбилей, куда «одной ехать далеко и грустно».

Каждый свободный выходной у неё находилась просьба. Не «навести меня» — а «поехали со мной». В спутники. На место, где раньше был муж.

Алексею отказать было тяжело. Он единственный сын, отец умер, и он чувствовал себя обязанным заполнить пустоту. Единственным близким мужчиной в её жизни.

Я поначалу молчала. А потом посчитала — просто так, для себя. Оказалось, что за последние два месяца мы с Алексеем вдвоём, без его матери, куда-то выбрались ровно один раз. Один. Всё остальное свободное время он был с ней — в театре, в гостях, на даче.

Я завела разговор осторожно.

— Лёш. Мы с тобой в кино последний раз когда были? А просто погулять вдвоём?

Он потёр лоб.

— Ну не помню. Лиз, ну мама одна. Ей тяжело.

— Ей тяжело, я понимаю. Но у тебя каждый выходной — с ней. А я как будто и не жена, а сосед по квартире.

Он вспыхнул.

— Ты что, ревнуешь? К родной матери? К вдове, которая мужа схоронила? Тебе не стыдно?

Стыдно мне не было. Но и объяснить я тогда не смогла — он закрылся на «ты ревнуешь одинокую женщину», и разговор кончился ничем.

А потом была поездка. Наша, оплаченная за три месяца, — мы копили, взяли путёвку, четыре дня вдвоём, впервые за долгое время. Я ждала её как воздух.

За неделю до отъезда Софья Артёмовна позвонила Алексею. У её близкой подруги, тоже вдовы, юбилей — семьдесят лет, в другом городе. И ехать той одной далеко, тяжело, «а с тобой, Лёшенька, я бы доехала спокойно, ты за рулём». Дата — ровно наши четыре дня.

Алексей пришёл ко мне вечером, мялся.

— Лиз… тут такое дело. У маминой подруги юбилей, мама просит отвезти. Как раз на нашей неделе. Может, мы поездку сдвинем? Или я маму отвезу, а ты пока…

— Алексей. Мы эту поездку три месяца готовили. Ты хочешь её отменить, чтоб отвезти маму на юбилей?

— Ну это мамина подруга. Мама расстроится, если я откажу. Ей одной ехать неудобно.

— А мне удобно почти год быть на втором месте?

Он не ответил. По лицу было видно — он уже решил. Он поедет с матерью.

Я не устроила скандала. Не кричала, не хлопала дверью. Собрала свой чемодан. И поехала. Одна. По той путёвке, что мы брали на двоих.

Четыре дня я гуляла по чужому городу сама, ужинала за столиком на одного, ходила по музеям, которые мы собирались обходить вдвоём. Алексей звонил вечерами — «ну как ты там», «мама передаёт привет», «на юбилее было хорошо, подруга плакала от счастья, они давно не виделись». Я отвечала коротко. Мне было спокойно и очень ясно.

Вернулась. Он встретил меня дома, виноватый, с цветами.

— Ну как съездила? Прости, что так вышло. В следующий раз обязательно вместе.

Я поставила чемодан.

— Лёш, следующего раза я планировать не буду. Ни этой поездки, ни любой другой. Я больше не собираюсь планировать наше с тобой время. Потому что любое наше время ты в любой момент можешь отменить, если мама позовёт. А она позовёт. Я не хочу больше строить планы, которые ты отменяешь.

— Лиз, ну ты драматизируешь. Один раз же.

— Не один. Не ври хотя бы себе.

Он не поверил, что это всерьёз. Думал, я поостыну.

Я не поостыла. Просто перестала звать его куда-либо и соглашаться, когда звал он. Он предлагал — «давай в выходные в кино» — я отвечала: «Ты уверен, что мама тебя не позовёт? Не хочу опять сдавать билеты». Он злился, обижался, говорил, что я мстительная. Но каждый раз, когда Софья Артёмовна звонила с очередным «отвези-поехали», он ехал. И тем доказывал мою правоту, сам того не замечая.

Мы стали жить как два человека в одной квартире с разным расписанием. Он — с матерью по выходным, в театре, на дачах, по юбилеям. Я — сама по себе. Ужинали иногда вместе, иногда нет. Разговаривали всё меньше, потому что говорить было не о чем: его выходные были заняты Софьей Артёмовной, мои — мной.

Через несколько месяцев я сняла квартиру. Маленькую однушку, недалеко. Сказала Алексею прямо, без надрыва.

— Я переезжаю. Просто мне надоело жить при твоей маме, где я на приставном стуле. Ты выбрал быть ей мужем вместо отца. Я в вашей семье лишняя, мне это надоело.

Он смотрел на меня, не понимая.

— Ты бросаешь меня? Сейчас? Когда матери тяжело, когда семье трудно? Уходишь в самый тяжёлый момент?

— Трудно матери было год назад, Лёша. Год прошёл. У неё траур давно превратился в новую жизнь. И ты в этой жизни принимаешь самое деятельное участие. А мне места не оставилось.

Я собрала вещи и уехала.

Мы не развелись — пока. Он звонит, зовёт вернуться, обещает, что теперь всё будет иначе, что он поставит матери границы. Я слушаю. Верю не очень.

На днях он позвонил вечером.

— Лиз. Я тут подумал. Может, встретимся в субботу? Съездим куда-нибудь, как раньше. Поговорим.

— Давай, — сказала я. — В субботу.

— Отлично. Я заеду за тобой в час.

В пятницу он написал: «Лиз, прости. Мама попросила в субботу с ней на кладбище, потом надо дачу закрыть на зиму. Давай в воскресенье?»

Я прочитала, отложила телефон. Заварила себе чай в своей однушке, села к окну. Написала: «Не надо в воскресенье, Алексей. Езжай с мамой».

Он ответил не сразу: «Ты опять обиделась?»

Я не обиделась. Я допила чай, помыла свою одну чашку, поставила её сушиться на свою полку. В понедельник я пойду подавать на развод, потому что теперь уже очевидно, что ничего не изменится.