«Мы можем поговорить не о садике?» — спросила я мужа, и он завис на полминуты

Вчера вечером я спросила Лёшу, какой у него любимый фильм. Он посмотрел на меня так, будто я задала вопрос на суахили. Моргнул. Потом ещё раз. Потом сказал:

— Подожди, а молоко мы купили?

Вот в этот момент я поняла, что мы, кажется, окончательно превратились в диспетчерскую службу.

Нашему Мишке три с половиной года. Он ходит в садик, обожает экскаваторы и задаёт примерно двести вопросов в сутки. На сто девяносто из них невозможно ответить, потому что никто на свете не знает, почему у жирафа «такая длинная шея, а голос маленький». 

Мишка — лучшее, что с нами случилось. Это я говорю без всяких оговорок. Но где-то между первой бессонной ночью и записью к логопеду мы с Лёшей потеряли одну важную штуку.

Мы перестали разговаривать. Ну, то есть формально мы разговариваем постоянно. Созваниваемся раза три за день. Но если записать наши диалоги и показать кому-нибудь со стороны, этот человек решит, что мы — коллеги по проекту, а проект называется «Михаил Алексеевич, три года».

Типичное утро выглядит так:

— Лёш, сегодня забираешь ты, у меня совещание до шести.

— Штаны в пакете на стиральной машине. И напомни воспитательнице, что у него аллергия на мандарины.

— Хорошо. Кстати, за воду заплатили?

— Нет, сегодня оплачу.

Всё. Конец связи. Никаких «как ты?», «что снилось?», «слушай, я сегодня видел такой закат». Просто обмен оперативными данными, как в штабе.

Я пыталась вспомнить — а как было раньше? До Мишки, до садика, до бесконечных «купить-отвезти-заплатить». И знаете, что самое странное? Я с трудом вспоминаю. Как будто та жизнь была в другом сезоне сериала, и сценаристы сменились.

Но кое-что я помню точно. Мы гуляли. Много. Особенно летом — выходили после ужина и просто бродили по району, без цели, без маршрута. 

Лёша рассказывал про книги, которые читал, причём пересказывал так увлечённо, что я потом сама хотела прочитать. Я рассказывала истории с работы — у нас в бухгалтерии всегда происходило что-нибудь эпическое, вроде войны за место у окна или таинственного исчезновения чьего-то йогурта из холодильника. 

А теперь — когда мы последний раз мечтали вслух?

Точка кипения наступила в субботу. Мишка был у моей мамы — редчайшее событие, к которому я готовилась, как к солнечному затмению. Целый свободный вечер. 

Без мультиков, без «мама, хочу пить», без укладывания, которое занимает минимум час, потому что сначала нужно прочитать сказку, потом выпить воды, потом сходить в туалет, потом выпить ещё воды, потом обсудить, почему экскаватор сильнее подъёмного крана.

Мы сели ужинать. Вдвоём. Тихо. Я даже свечку зажгла — настолько меня накрыло ностальгией по нормальному ужину.

И первые пять минут мы просто молчали. Не враждебно, нет — просто оказалось, что без Мишкиного радио в фоновом режиме мы не очень понимаем, с чего начать.

Лёша прожевал кусок курицы и сказал:

Я положила вилку.

— Лёш.

— Что?

— У нас свободный вечер. Первый за два месяца. Без ребёнка. И ты начинаешь с резины?

Он замер с вилкой на полпути ко рту. Посмотрел на меня. Потом на свечку. Потом обратно на меня.

— А о чём тогда?

И вот это «а о чём тогда» меня накрыло. Не злостью — нет, скорее грустью. Потому что он спросил это искренне. Он реально не знал, о чём ещё можно поговорить. И я, если честно, тоже не сразу нашлась.

— Давай попробуем поговорить как раньше, — предложила я. — Помнишь, мы гуляли по вечерам? И болтали обо всём подряд. О книжках, о фильмах, о какой-нибудь ерунде.

Лёша задумался. Надолго — секунд на тридцать, для него это целая вечность.

— Я сейчас не читаю, — признался он виновато. — Я вечером засыпаю на второй странице.

— Я тоже, — кивнула я. — Последнюю книгу я «читала» полгода, и это была книга рецептов.

— Ладно, — Лёша откинулся на спинке стула. — Тогда вот тебе тема. Если бы ты могла сейчас уехать куда угодно — прямо завтра утром, без Мишки, без работы — куда бы ты поехала?

Я хотела сказать «спать» — и это была бы чистая правда. Но вместо этого задумалась по-настоящему.

— В Калининград. Мы же хотели, помнишь? Ещё до свадьбы планировали. Ты тогда загорелся, скинул мне фотки какого-то форта, и мы полвечера смотрели маршруты.

— Точно, — Лёша даже выпрямился. — Форт номер пять. Я же тебе ещё рассказывал про Канта, и ты сказала, что философия — это скучно, и мы полчаса спорили.

— Я не говорила, что скучно! Я сказала, что не понимаю, зачем нужна метафизика, если есть бухучёт!

— Вот! Вот это ты сказала! — он ткнул в меня вилкой, как указкой, и улыбнулся так, как давно не улыбался. Не «ладно-хорошо-договорились», а по-настоящему.

Мы проговорили до полуночи. О Калининграде, о том, как Лёша в детстве хотел стать капитаном дальнего плавания, о моей коллеге Свете, которая недавно завела третьего кота и теперь пахнет как приют для животных, о том, что мы оба скучаем по кинотеатру, но последний фильм смотрели, кажется, при другом президенте.

Перед сном Лёша сказал:

— Слушай, а давай снова гулять по вечерам? Хотя бы иногда, когда Мишка уснёт?

— Давай, — согласилась я. — Только без разговоров о резине.

— Договорились. Но за воду всё-таки заплати.

Я кинула в него подушкой.

С тех пор прошёл месяц. Мы гуляем. Не каждый вечер — давайте будем реалистами, у нас трёхлетка и два графика, которые верстаются сложнее, чем федеральный бюджет. Но два-три раза в неделю, когда Мишка засыпает, мы выходим на полчаса. Просто идём по двору, иногда до парка — и разговариваем. О чём угодно, кроме садика, оплаты счетов и сменных штанов.

Вчера Лёша рассказал мне сюжет книги, которую начал слушать в аудио по дороге на работу. Пересказывал сбивчиво, путал имена героев и перескакивал между главами — точно как раньше.

Я шла рядом, слушала и думала: мы никуда не потерялись. Просто на время закопались под слоем быта, как ключи под горой курток в прихожей. Но стоило немного разгрести — и вот мы, здесь, те самые.

А Калининград мы запланировали на май. Без Мишки. Мама уже согласилась.