Мы с братом переводим маме 40 тысяч в месяц, но она откладывает их на похороны

У нас с братом Димой есть повод для гордости: мы — хорошие дети. Мы выросли, встали на ноги и теперь обеспечиваем маме, Нине Андреевне, достойную старость.

Мама у нас пенсионерка, живет одна. Пенсия у нее средняя, тысяч пятнадцать. Но мы с Димой договорились: каждый месяц, первого числа, мы скидываем ей на карту по 20 тысяч рублей. 

Итого — сорок тысяч плюсом к пенсии. Для нашего небольшого города это очень приличная сумма. На эти деньги можно не просто жить, а жить с шиком: покупать форель, свежие овощи, ходить на массаж и раз в год ездить в санаторий.

— Мамуль, ни в чем себе не отказывай, — всегда говорил Дима. — Хочешь клубнику зимой? Бери. Хочешь пальто новое? Покупай. Мы зарабатываем, нам не сложно.

Мама всегда благодарила, охала, называла нас своими кормильцами и уверяла, что у нее «стол ломится».

Гром грянул в прошлый вторник. Я проезжала мимо маминого района и решила заскочить без звонка — завезти ей лекарства от давления, которые она просила.

У мамы я не была месяца два (работа, дети, вечная гонка), мы в основном созванивались.
Дверь она открыла в старом, застиранном халате, который я помню еще со школьных времен.

— Оленька! А чего не позвонила? У меня и угостить-то нечем... — засуетилась она, пытаясь загородить собой проход на кухню.

— Да не надо угощать, я на минутку, — я прошла в коридор и почувствовала странный запах. Пахло старостью, сыростью и чем-то кислым.

Я прошла на кухню. На плите стояла маленькая кастрюлька. Я машинально подняла крышку. Там были макароны. Самые дешевые, серые, которые при варке превращаются в клейстер. И они были пустые. Ни масла, ни мяса, ни даже зажарки. Просто серое вареное тесто.

— Мам, это что? — спросила я.

— Это... ну, обед, — мама отвела глаза. — Легкий. Живот что-то крутит, решила разгрузочный день устроить.

Я подошла к холодильнику. Мама дернулась, хотела меня остановить, но я уже рванула дверцу на себя.

Внутри было шаром покати. На полке лежал кусочек «сырного продукта» (даже не сыра!), который на вид напоминал пластилин. Рядом — половинка сморщенной луковицы. 

В ящике для овощей — три гнилые картофелины и пакет молока, срок годности которого истек три дня назад. В морозилке одиноко лежал куриный суповой набор — по сути, кости и кожа за пятьдесят рублей.

И всё. Никакой рыбы. Никаких фруктов. Никакого мяса.

Меня накрыло. Я переводила ей деньги вчера. Дима переводил вчера. Где они?
Первая мысль была страшной: мошенники. Вдруг ее кто-то обманывает? Вдруг она попала в секту? Или у нее деменция, и она просто теряет деньги?

— Мама, — мой голос дрожал. — Где деньги?

— Какие деньги, доча? — она начала суетливо переставлять чашки на столе.

— Сорок тысяч рублей! Которые мы перевели вчера! И те сорок, что были в прошлом месяце! Почему у тебя в холодильнике мышь повесилась? Ты голодаешь! Ты ешь клейстер и кости!

— Не кричи, Оля! — она вдруг выпрямилась и поджала губы. — Я нормально питаюсь. Скромно. А деньги... деньги целы.

— Где они? Покажи!

Мама тяжело вздохнула, пошаркала в спальню. Я пошла за ней. Она открыла шкаф, достала из глубины, из-под стопки постельного белья, старую потрепанную книгу. Открыла ее.

Оттуда выпала пачка купюр. Пятитысячные, тысячные. Аккуратно перевязанные резиночками.

— Вот, — сказала она гордо. — Все тут. Я ни копейки не потратила.

Я села на кровать, потому что ноги подкосились.

— Зачем? Мама, зачем?! Мы даем их тебе, чтобы ты ЖИЛА. Чтобы ты ела вкусно, чтобы витамины получала! А ты... ты живешь как нищая!

— А если черный день?! — вдруг вскрикнула она, и в ее глазах плеснул страх. Тот самый страх человека, пережившего девяностые, дефолты и безденежье. — Вот уволят Диму! Или ты заболеешь! Или внукам на учебу надо будет! А у меня есть! Я вам помогу! Я же мать!

— Мама, какой черный день?! — я начала плакать. — Черный день настанет, когда ты попадешь в больницу с язвой желудка от этих макарон! Мы взрослые люди, у нас есть подушка безопасности! Нам не нужны твои накопления ценой твоего здоровья!

— Не нужны пока! А потом спасибо скажете! — упрямо твердила она. — Я на похороны себе скопила, чтобы вас не обременять. И вот, еще сверху лежит. Полмиллиона уже! Это же богатство! А проесть всё можно за день. В унитаз спустить ваши деньги — ума много не надо.

Я смотрела на нее — маленькую, в старом халате, с этими серыми макаронами на плите — и понимала, что словами тут не помочь. Это была глубокая психологическая травма. Для нее потратить деньги на себя было грехом. Ей казалось, что если она купит хорошую колбасу, то завтра наступит голод. Она чувствовала себя полезной и значимой, только когда копила эту кубышку «для детей».

Я позвонила Диме. Он примчался через полчаса, злой и испуганный. Увидев содержимое холодильника, он выругался. Увидев пачку денег, схватился за голову.

— Мам, ты понимаешь, что инфляция эти деньги сжирает? — пытался объяснить он. — Ты просто складываешь бумагу!

— Ничего не сжирает, они лежат, хлеба не просят! — стояла на своем мама.

Мы спорили два часа. Она плакала, говорила, что мы транжиры, что мы не знаем жизни. Что сыр за тысячу рублей — это блажь, когда есть «Красная цена» за триста.

В итоге мы поняли: переубедить ее невозможно. Она все равно будет прятать деньги в книгу, даже если мы будем присылать по сто тысяч.

— Значит так, — сказал Дима, когда мы вышли на балкон перекурить. — Деньги на карту больше не кидаем.

— А как? Она же обидится. Скажет, бросили.

— Не скажем. Мы изменим тактику.

В тот же вечер мы заказали доставку продуктов. Огромную корзину: охлажденная курица, говядина, хорошая рыба, овощи, фрукты, сыры, масло, йогурты. Курьер занес четыре пакета.

Мама звонила в панике:

— Оля! Тут ошиблись! Мне принесли еду, я не заказывала! Тут дорогое все!

— Мама, это не ошибка, — спокойно сказала я. — Это мы с Димой купили. Теперь мы будем привозить тебе продукты сами. Каждую неделю.

— Зачем?! Я сама могу купить! Лучше деньгами дайте!

— Нет, мам. Деньгами ты не берешь, ты их прячешь. А продукты прятать нельзя — они испортятся. Придется есть.

— Ох, ироды... — причитала она. — Столько добра переводите! Куда мне столько сыра? Он же пропадет!

— А ты ешь, мам. Зови соседку тетю Валю, угощай. Пеки пироги не с капустой, а с мясом. Если пропадет — выкинешь, мы новые привезем.

Прошел месяц. Война с «синдромом Плюшкина» идет с переменным успехом. Первое время мама пыталась замораживать хороший сыр («на потом») и прятать конфеты в сервант. Но мы с Димой настойчивы. Мы приезжаем и проверяем холодильник. Мы выбросили все ее запасы «мыльного» супового набора.

Пенсию она по-прежнему откладывает в свою книгу — на «черный день». Мы не трогаем эту ее заначку, если ей так спокойнее — пусть копит. Но зато вчера, когда я приехала, она угостила меня запеченной красной рыбой.

— Вкусно? — спросила она виновато. — Я вот подумала, чего ей лежать, испортится же...

— Очень вкусно, мам, — сказала я.

Она немного поправилась, порозовела. Стала меньше жаловаться на желудок.
Мы перестали быть просто спонсорами ее страхов. Мы стали спонсорами ее жизни. И пусть она ворчит, что мы «транжиры», зато я точно знаю: сегодня моя мама ужинала не пустыми макаронами. А «черный день» мы как-нибудь переживем. Главное, чтобы он не наступил от голода при полном кошельке.