Мы с мужем решили усыновить ребёнка, а мои родители из-за этого перестали с нами общаться

Самое страшное в бесплодии не уколы. Не гормоны, от которых ты превращаешься в истеричную незнакомку. Не унизительные обследования и не бесконечные анализы. Самое страшное — это надежда. Маленькая, упрямая, никак не желающая умирать надежда, которая каждый месяц шепчет: «А вдруг в этот раз получится?»

Мы с Костей вместе двенадцать лет, женаты — десять. Думали — годик поживём для себя, попутешествуем, а потом займёмся детьми. Ну, как все нормальные люди.

Только вот нормально не вышло.

Первый год попыток я ещё не переживала. Подруги говорили — бывает, организм привыкает, гормоны перестраиваются. На второй год я пошла к врачу. Анализы, УЗИ, лапароскопия. Нашли небольшие проблемы, решили, сказали: теперь всё будет. Не было. Костя тоже сдал всё, что можно сдать. Тоже обнаружились проблемы, но ничего критичного.

И понеслось.

Гормональная терапия. От неё я набрала двенадцать килограммов и однажды расплакалась в супермаркете, потому что закончился мой любимый йогурт. Стимуляция овуляции — шесть циклов, ноль результата. Диеты — безглютеновая, противовоспалительная, кетогенная. Я давилась авокадо на завтрак, обед и ужин, пила омега-кислоты горстями, считала каждую калорию.

Костя в это время глотал витамины, бросил курить — хотя курил-то всего по праздникам, — перестал ходить в баню с друзьями. «Перегрев вреден», сказал андролог. Муж только кивнул и больше ни разу не пожаловался.

Потом было ЭКО. Первое, второе, третье. Каждый протокол — как американские горки. Пункция, перенос, две недели ожидания, в течение которых ты анализируешь каждое покалывание в животе. А потом — отрицательный тест и ощущение, что тебя размазали по асфальту.

После третьего пролёта я две недели не могла встать с кровати. Костя брал отгулы, приносил мне чай, лежал рядом молча. Просто держал за руку. Ни разу не сказал: «Может, хватит?» Хотя я бы поняла, если бы сказал.

Мы даже ездили по святым местам. Я — человек не особо верующий, но когда хватаешься за соломинку, становится не до принципов. Источник в Дивеево, мощи Матроны в Москве, какой-то монастырь под Псковом, где, по легенде, бесплодные женщины беременели после ночи в специальной келье. Я стояла на коленях, плакала, просила. Ничего.

Девять лет. Девять лет нашей жизни, десятки тысяч — да что там, сотни тысяч рублей, две операции, бесчисленные уколы, таблетки, свечи, процедуры. Нервы, слёзы, почти развод — был момент, когда казалось, что мы не выдержим, что эта одержимость ребёнком разрушит нас раньше, чем мы его получим.

А полгода назад врач — уже четвёртый по счёту репродуктолог — посмотрел на меня усталыми глазами и сказал:

— Ирина Сергеевна, я понимаю, как это тяжело. Но биологически… Шансов практически нет. Я не могу давать ложных надежд.

Мы с Костей шли от клиники молча. Был март, под ногами хлюпала грязь, мимо пронёсся мальчишка на самокате — лет семи, в распахнутой куртке. Его мать бежала следом, кричала что-то про шапку.

Костя остановился, посмотрел им вслед, потом повернулся ко мне.

— Ир, — сказал он. — Может, хватит биться в закрытую дверь? Может, наш ребёнок уже где-то есть? Просто ждёт нас?

И я выдохнула. Впервые за девять лет — по-настоящему выдохнула.

Следующие четыре месяца мы изучали тему усыновления так, будто готовились к защите диссертации. Читали законы, форумы, блоги приёмных родителей. Смотрели вебинары, ходили на встречи сообществ. Узнали про школу приёмных родителей, про необходимые документы, про адаптацию и кризисы. Мы не питали иллюзий — понимали, что будет непросто. Но мы были готовы.

Оставалось рассказать родителям.

Родители Кости приняли новость спокойно. Мария Павловна, свекровь, обняла меня и сказала: «Главное — чтобы вы были уверены. А мы поддержим». Свёкор покачал головой, пробурчал что-то про «как же оно будет», но в конце разговора хлопнул Костю по плечу: «Внук есть внук. Разберёмся».

С моими родителями разговор пошёл иначе.

Мама слушала молча. Отец хмурился, вертел в руках чайную ложечку. Когда я закончила, повисла тишина.

— Ира, — наконец сказала мама, — вы что надумали? Чужого ребёнка брать?

— Он не будет чужим, — ответила я. — Он станет нашим.

— Но это же… — мама замялась. — Ну ты же понимаешь, какие там дети. Это генетика. Алкоголики, наркоманы, психически больные. Ты думаешь, нормальные люди от детей отказываются?

Костя сжал мою руку под столом.

— Тамара Николаевна, — сказал он ровно, — мы изучили вопрос. Есть дети, от которых отказались совсем молодые матери. Есть сироты. Есть…

— Да какая разница! — перебил отец. — Всё равно неизвестно, что вырастет. Я вот читал — усыновили люди ребёнка, а он потом их ограбил и убил. Гены своё берут.

Я почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Не от страха — от омерзения.

— Пап, это единичный случай. Так можно про любого ребёнка сказать.

— Не про любого. Про своего — знаешь, чего ждать.

— А мы своего не можем! — голос мой сорвался. — Девять лет, пап! Девять лет мы пытаемся! Ты думаешь, нам легко далось это решение?!

Мама поджала губы.

— Ирина, не кричи. Мы просто хотим тебе добра. Не надо тащить в семью сомнительных детей. Если не суждено — значит, не суждено. Живите как есть. Мало ли бездетных пар.

— Суждено, — сказала я. — Наш ребёнок нас ждёт. Просто не там, где мы искали.

Разговор зашёл в тупик. Мы уехали. Три дня мама не звонила — для неё это было чем-то сверхъестественным. А на четвёртый позвонила.

— Ира, я всё обдумала. Если вы берёте этого… ребёнка… — слово «этот» она произнесла так, будто речь шла о бродячей собаке, — то на нас можете больше не рассчитывать. Ни на помощь, ни на общение. И про наследство забудь. Квартиру перепишем на благотворительность.

Я молчала. В груди было странно пусто — будто вместо боли там образовалась дыра.

— Ты меня слышишь? — переспросила мама.

— Слышу.

— И что скажешь?

Я посмотрела на Костю. Он сидел рядом, слышал разговор — я включила громкую связь. Он кивнул.

— Скажу, что это ваш выбор, мама. Вы вправе не общаться с нами, если не хотите. Мы вправе построить семью так, как считаем правильным.

— Ира!..

— До свидания, мама.

Я положила трубку. Руки не дрожали. Глаза были сухими.

Костя обнял меня.

— Ты как?

— Не знаю, — честно ответила я. — Противно. Обидно. Но знаешь что? Я не собираюсь выбирать между их одобрением и нашим ребёнком. Если им наследство важнее внуков — это их проблема.

Завтра мы идём на первое занятие в школу приёмных родителей. Уже собраны справки о доходах, уже готова автобиография, уже расписан план ремонта в детской. Маленькая комната, которая девять лет стояла пустой — мы не решались превратить её во что-то другое, всё надеялись.

Теперь — не надеемся. Теперь — делаем.

Родители не звонят. Возможно, не позвонят никогда. И это больно — я не буду врать. Это чертовски больно — понимать, что люди, которые тебя вырастили, ставят условия твоей любви, угрожают и манипулируют.

Но я больше не собираюсь жить по чужим правилам. Девять лет я билась за право стать матерью. Теперь я точно знаю: материнство — это не только гены и беременность. Это выбор. Каждодневный, осознанный выбор любить, защищать, быть рядом.

Костя смотрит на меня и улыбается — ямочки на щеках, как в день нашего знакомства.

— Готова?

— Готова.

Наш ребёнок нас ждёт. И мы идём к нему.