Мы съехались с парнем, и через неделю я узнала, что он спит с открытым окном в минус пятнадцать

Идея съехаться до свадьбы казалась гениальной. Я даже помню, как говорила подруге Ленке: «Ну а вдруг мы не совместимы в быту? Лучше узнать сейчас, чем после штампа в паспорте». 

Ленка, которая развелась через восемь месяцев после свадьбы именно из-за быта, кивнула и сказала: «Умная ты, Маш. Я бы тоже так сделала, если бы мне в двадцать три хватило мозгов». 

Мне было двадцать шесть, Олегу — двадцать девять, мы встречались полтора года, и казалось, что мы знаем друг о друге всё. Как выяснилось, мы не знали главного: как другой человек живёт, когда его никто не видит.

Первый день прошёл красиво. Мы таскали коробки, расставляли мебель, я повесила шторы, Олег собрал стеллаж и только два раза ударил себя молотком по пальцу. 

Вечером мы заказали пиццу, сидели на полу среди коробок и чокались пивом, и всё было как в кино про молодую пару, которая начинает новую жизнь. Красота. Идиллия. Продержалась ровно до ночи.

В одиннадцать я легла. Я всегда ложусь в одиннадцать, потому что встаю в семь — у меня так работает организм, и если я лягу позже, утром буду как варёная макаронина. 

Олег сказал «я ещё посижу немного». Немного — это оказалось до двух ночи. Он сидел в комнате, в той же комнате, где я спала, и играл во что-то на ноутбуке. С наушниками, но это не спасало, потому что экран светился как прожектор, а Олег периодически хмыкал, цокал языком и бормотал «ну ты тупой» — видимо, кому-то в игре.

— Олег, — сказала я в полвторого, — я не могу уснуть.

— А? — он стянул наушник. — Прости. Я тихо же сижу.

— У тебя экран как маяк.

— Я отвернусь.

Он развернул ноутбук к стене. Стало темнее, но теперь стена мерцала синим, и тени прыгали по потолку, и это было ещё хуже. 

Я натянула одеяло на голову и пролежала так до тех пор, пока он не лёг. В два тридцать. Проснулась в семь, как обычно. Олег спал как убитый. Я смотрела на его спокойное лицо и думала: ладно, первая ночь, притрёмся.

На третий день я обнаружила, что Олег не моет за собой сковородку. Не в принципе — он её моет, но потом. Когда-нибудь. В своей прошлой жизни он, видимо, мыл посуду раз в два-три дня, когда чистая заканчивалась. 

Я это поняла, когда утром нашла на плите сковородку с присохшими остатками яичницы, а в раковине — кружку, тарелку и вилку. Он позавтракал и ушёл на работу. Я стояла и смотрела на эту натюрморт, и внутри зашевелилось что-то нехорошее.

Сама я мою посуду сразу. Поела — помыла. Это не добродетель, это невроз, я знаю. Но я физически не могу сесть работать, если в раковине что-то лежит. 

Я помыла. Ничего не сказала. На четвёртый день — помыла. На пятый — помыла. На шестой Олег пришёл с работы, увидел чистую кухню и сказал: «У тебя всегда так чисто, класс». И чмокнул меня в макушку. Я улыбнулась, а внутри подумала: у меня так чисто, потому что я мою за тобой, дорогой мой.

Седьмой день — окно. Вот с этого момента я начала вести список. Не на бумаге, в голове, но это был чёткий, пронумерованный список вещей, которые меня бесят. 

Потому что в ночь на седьмой день, в конце ноября, когда на улице было минус пятнадцать, Олег встал, подошёл к окну и открыл его. Не на микропроветривание. Нараспашку. В комнату ворвался воздух такой температуры, что у меня мгновенно замёрзли уши.

— Ты что делаешь?! — я села в кровати.

— Проветриваю, — он сказал это так спокойно, как будто это нормально. Как будто все люди на планете спят с открытым окном в минус пятнадцать. — Я всегда сплю с открытым окном. Иначе душно.

— Олег, на улице минус пятнадцать.

— Ну да, поэтому хорошо спится. Воздух свежий, одеяло тёплое. Кайф.

Я натянула на себя второе одеяло, потом плед, потом подумала, не надеть ли шапку. Он лёг и через три минуты уснул. Я лежала в коконе из трёх слоёв, слушала, как в окно задувает арктический ветер, и думала: Ленка, я тебя понимаю. Я тебя так хорошо понимаю.

К концу второй недели список в моей голове выглядел так. Олег: ложится в два ночи, встаёт в десять, не моет посуду сразу, спит с открытым окном, бреется и оставляет щетину в раковине мелким ровным слоем как пепел вулкана, ест над клавиатурой, не закрывает тюбик зубной пасты, ставит мокрое полотенце обратно на сушилку скомканным в шар. 

Я: ложусь в одиннадцать, встаю в семь, мою всё сразу, сплю с закрытым окном, убираю за собой каждый след существования так, будто заметаю улики.

Мы были два разных биологических вида, которых случайно поселили в одну клетку.

Первый скандал случился на семнадцатый день. Из-за полотенца. Мокрого скомканного полотенца, которое я в очередной раз нашла на сушилке свёрнутым в шар, сырым и уже пахнущим. Я вышла с этим полотенцем в комнату, где Олег играл в свою игру, и бросила ему на клавиатуру.

— Это что? — спросил он.

— Понюхай.

Он понюхал. Поморщился.

— Ну, пахнет. И что?

— Оно пахнет, потому что ты сворачиваешь его в ком и кидаешь на сушилку мокрым. Каждый день. Полотенце не сохнет, оно гниёт. Как ты жил раньше? У тебя что, всё так пахло?

— Маш, это просто полотенце.

— Нет, Олег. Это не просто полотенце. Это полотенце, и сковородка, и окно, и щетина в раковине, и то, что ты играешь до двух ночи в комнате, где я сплю. Это всё — не просто.

Он снял наушники. Положил на стол. Посмотрел на меня, и я впервые увидела, что он тоже злится. Не сильно, не на крик, но в глазах было что-то жёсткое, чего я раньше не замечала.

— Хорошо, — сказал он. — А ты знаешь, что меня бесит? Что ты перемываешь кружку, из которой я только что налил чай. Я ещё не допил, а ты уже моешь. Что у тебя в холодильнике всё стоит по линейке, и если я поставлю молоко не на ту полку, ты его молча переставишь. Что ты ложишься в одиннадцать и в десять уже ходишь по квартире как призрак, выключая свет.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что — ну да. Он был прав. Я переставляла молоко. Я перемывала кружку. Я выключала свет в десять, потому что считала, что если я ложусь — значит весь мир должен лечь вместе со мной.

Мы стояли друг напротив друга: я — с вонючим полотенцем, он — с наушниками на столе. И вдруг стало смешно. Не знаю, кто засмеялся первым. Кажется, одновременно. Потому что это действительно было смешно — два взрослых человека, которые орут из-за полотенца на семнадцатый день совместной жизни.

Мы сели на кухню. Я заварила чай. Олег достал блокнот — настоящий бумажный блокнот, я не знала, что он у него есть, — и сказал: «Давай запишем». Я подумала, что он шутит. Он не шутил. Он разделил страницу пополам, написал сверху «Маша» и «Олег» и сказал: «Пиши, что тебя бесит».

Мы писали минут двадцать. Потом читали друг другу вслух. Некоторые пункты совпадали зеркально: я ненавидела, что он не убирает, он ненавидел, что я убираю слишком рьяно. Я злилась на открытое окно, он задыхался в закрытой комнате. Я хотела тишину после одиннадцати, он в одиннадцать только просыпался по-настоящему.

Потом мы начали торговаться. Как на рынке, серьёзно. Он говорит: «Я буду мыть посуду сразу, если ты перестанешь перемывать за мной кружку, из которой я ещё пью». Нормально. Договорились. Я говорю: «Окно на микропроветривание, не нараспашку». 

Он морщится, думает, говорит: «Ладно, но тогда одеяло потолще купим». Купим. Он говорит: «Я буду играть на кухне после одиннадцати, но по выходным можно в комнате?» Я думаю. Говорю: «До часу, не до двух». Он говорит: «До полвторого». Я говорю: «До часа пятнадцати». Он ржёт. Я ржу. Записываем.

Блокнот до сих пор лежит на холодильнике. Мы туда иногда заглядываем, когда кто-то нарушает договор. Олег тычет пальцем: «Пункт шесть, ты опять переставила молоко». 

Я тычу: «Пункт три, щетина в раковине». Это стало чем-то вроде игры, только с реальными ставками, потому что ставка — жить вместе и не убить друг друга.

Полотенце он теперь вешает нормально. Почти всегда. Иногда я нахожу его скомканным и молча расправляю. А он молча вытирает щетину из раковины, когда забывает, что я это вижу. Мы не стали идеальными. Мы стали людьми, которые знают, где у другого кнопка, и стараются не нажимать на неё слишком часто.