- Мы же для вас стараемся! - мама и свекровь превратили нашу дачу в склад хлама

Говорят, что тёща и свекровь никогда не найдут общий язык. Мол, вечное противостояние, борьба за влияние на молодую семью, ревность и недомолвки. В нашем случае всё оказалось с точностью до наоборот: мама и свекровь подружились так крепко, что стали действовать заодно. Против нас.

С мужем Димой мы вместе уже двенадцать лет, из них девять — в браке. Детей пока нет, но есть хорошая квартира в городе и небольшая дача в сорока километрах от него. Вот об этой даче и пойдёт речь.

Участок с домиком достался Диме от бабушки. Маленький, шесть соток, но уютный. Старенький деревянный дом мы за несколько лет привели в порядок: перекрыли крышу, заменили окна, обшили стены, сделали нормальную кухню и спальню. Не хоромы, конечно, но для летнего отдыха — идеально. Приезжали туда с весны до осени, жарили шашлыки, загорали, выращивали помидоры и зелень.

Моя мама, Людмила Сергеевна, и свекровь, Анастасия Петровна, познакомились на нашей свадьбе и неожиданно спелись. Оказалось, что у них много общего: обе вдовы, обе на пенсии, обе любят возиться в земле. Со временем они стали настоящими подругами — вместе ходили в театры, ездили на экскурсии, созванивались каждый день.

Мы с Димой только радовались. Никаких конфликтов, никакого перетягивания каната — мечта, а не родственники.

Когда мамы попросили разрешения иногда приезжать на дачу, мы согласились не раздумывая. Что нам, жалко? Участок простаивает в будни, а они хотят свежим воздухом подышать, грядки покопать, цветочки посадить. Отдали им запасные ключи и сказали: пользуйтесь на здоровье.

Первое время всё было прекрасно. Мамы приезжали раз-два в неделю, возились с розами и георгинами, высадили грядку с луком и укропом. Дом после их визитов сиял чистотой — они даже полы мыли и занавески стирали. Мы приезжали на выходные и умилялись: какие у нас замечательные мамы, как нам повезло!

Осенью дачный сезон закончился. Мы законсервировали дом, слили воду из труб, закрыли ставни и уехали до весны. В прошлые годы я иногда наведывалась зимой — проверить, всё ли в порядке, не залезли ли воры. Но в этот раз навалились дела: сложный проект на работе, потом мы с Димой болели, потом новогодние праздники, командировки... В общем, до марта на дачу я не выбралась ни разу.

Ключи у мам оставались. Я даже не думала об этом — зачем им дача зимой? Там холодно, отопления нет, делать нечего. Наивная.

В середине марта потثеплело, и мы с Димой решили открыть сезон. Приехали в субботу утром с багажником, набитым провизией и предвкушением первых шашлыков.

Подъехали к участку, открыли калитку — вроде всё нормально. Снег ещё лежал местами, но дорожка к дому была расчищена. Странно, подумала я. Кто расчищал?

Дима открыл дверь, шагнул внутрь — и замер.

— Кать... — голос у него был какой-то странный. — Иди сюда.

Я поднялась на крыльцо, заглянула через его плечо — и у меня подкосились ноги.

Наш дом было не узнать.

Вся веранда, которую мы использовали как летнюю кухню, была завалена вещами. Старые стулья, колченогий столик, рулоны клеёнки, стопки газет, пластиковые ящики с непонятным содержимым. В углу громоздился древний холодильник — не наш, я его никогда раньше не видела.

Мы прошли в комнату. Там было ещё хуже. Вдоль стен выстроились мешки — я насчитала двенадцать штук. Несколько коробок с посудой, явно не нашей. Три свёрнутых ковра. Торшер без абажура. Кресло-качалка с продранной обивкой. И — вишенка на торте — разобранный шкаф, детали которого были прислонены к стене, перекрывая окно.

Спальня превратилась в склад одежды. На нашей кровати — на кровати, где мы спали! — лежали тюки с какими-то тряпками. Шкаф был набит чужими вещами так, что дверцы не закрывались. На полу стояли коробки с обувью, явно не нашего размера.

Я медленно опустилась на единственный свободный стул и почувствовала, что сейчас заплачу.

— Дима... Это что?

Муж стоял посреди комнаты, сжимая кулаки.

— Это, Катя, наши любимые мамочки.

Я позвонила маме. Трубку она взяла сразу, голос был бодрый и весёлый:

— Катюша! Как хорошо, что ты звонишь! Вы на даче? Мы с Настей как раз собирались приехать!

— Мама, — я старалась говорить спокойно, но голос дрожал, — что здесь происходит? Почему дом забит чужими вещами?

Пауза. Потом — удивлённо:

— Какими чужими? Это не чужие, это нужные вещи!

— Чьи нужные? Для чего нужные?

— Ну как чьи? Наши! Мои и Настины! Мы же решили, что на даче им будет лучше, чем в квартирах. Место есть, зачем пропадать? А весной разберём, что-то на участок пойдёт, что-то пригодится...

— Мама, здесь разобранный шкаф! Здесь старый холодильник! Здесь тюки с тряпьём на нашей кровати!

— Это не тряпьё, а хорошие вещи! — обиделась мама. — Шкаф настоящий, советский, из массива дерева. Холодильник рабочий, просто морозилка слабая. А одежда — это я со шкафов разобрала, там много хорошего, выбрасывать жалко!

Я почувствовала, как закипаю.

— Вы забили наш дом хламом! Сюда невозможно войти! Мы приехали отдыхать, а тут помойка!

— Катя, не груби матери! — голос мамы стал холодным. — Мы же для вас старались! Думали, вам пригодится! И потом, вы же сами разрешили нам пользоваться дачей!

— Пользоваться! Не превращать в свалку!

Мама бросила трубку.

Через час приехали обе — мама и Анастасия Петровна. Вместо извинений мы получили скандал.

— Как вы смеете так разговаривать с матерями?! — кричала свекровь. — Мы всю зиму мотались сюда, следили за домом, чтобы не обокрали! А вы вместо благодарности — оскорбляете!

— Следили? — не выдержал Дима. — Вы всё свободное пространство забили рухлядью! Мне некуда машину разгружать!

— Это не рухлядь! — вступилась моя мама. — Это ценные вещи! Вот этот шкаф — румынский, семьдесят третьего года! За него сейчас на барахолке знаешь сколько дают?

— Так продайте на барахолке!

— Не указывай матери, что делать!

Диму перебила свекровь:

— А холодильник, между прочим, отлично морозит! Ну подумаешь, гудит немного! Зато ты, Дима, будешь летом пиво холодное пить, нас ещё благодарить станешь!

— У нас есть холодильник! Нормальный, работающий!

— Маленький! А этот — большой! Вот сломается ваш — будет запасной!

Я сидела и слушала этот абсурдный диалог, не веря своим ушам. Мамы не просто не понимали, что сделали плохо — они искренне считали себя благодетельницами. Спасли хорошие вещи от выброса, привезли на дачу, чтобы пригодились. Какие претензии?

— Мама, — я попыталась говорить спокойно, — давай разберёмся. Вы взяли дачу, которую мы вам доверили, и без спросу превратили её в склад. Мы не просили эти вещи. Нам они не нужны. И мы не можем здесь находиться, потому что всё занято.

— А мы не без спросу! — мама скрестила руки на груди. — Вы же сказали: пользуйтесь! Вот мы и пользуемся!

— Мы имели в виду — отдыхать, сажать цветы! Не свозить сюда весь мусор из двух квартир!

— Это не мусор! Катя, я тебя не узнаю! Ты стала такой меркантильной, такой жадной! Всё «моё», «наше»! А ведь мы — семья!

Анастасия Петровна поддержала:

— Вот именно! Мы же не чужие люди! Я вырастила Диму, всё для него делала — и что, теперь мне нельзя привезти на его дачу пару вещей?

— Пару вещей?! — Дима обвёл рукой комнату. — Тут двадцать мешков, мам! Двадцать! Три ковра! Шкаф в разобранном виде! Какая «пара»?!

Свекровь поджала губы:

— Ты считаешь? Родную мать считаешь? До чего дожили!

Дальше — хуже. Мамы перешли в наступление. Вспомнили всё хорошее, что делали для нас: подарки на свадьбу, помощь с ремонтом квартиры, обеды, которые готовили, когда мы болели. Каждый аргумент заканчивался одинаково: «А вы неблагодарные!»

Когда я попыталась вернуть разговор к сути — то есть к вещам, которые нужно вывезти — мама расплакалась.

— Мне некуда это девать! В квартире нет места! Что ты предлагаешь — выбросить? Это память! Вот этот ковёр — бабушкин! А эта посуда — из нашего первого с папой дома!

— Мама, ковёр в дырах, его моль съела...

— Это не моль! Это износ! Но он ещё хороший, можно на полу расстелить!

Свекровь добавила:

— И вообще, что вы так переживаете? Мы же всё уберём! Летом разберём, что куда! Просто пока пусть полежит!

— Где полежит? На нашей кровати?

— А вы пока на диване поспите! Не развалитесь!

Я посмотрела на диван. Он был завален коробками с книгами.

Мы ругались три часа. К вечеру охрипли все четверо. Мамы уехали обиженные насмерть, обещая «больше ноги не ступить на эту проклятую дачу». Мы остались среди чужого хлама, не зная, что делать.

Следующие выходные мы потратили на разбор. Часть вещей оказалась откровенным мусором — рваная одежда, битая посуда, сгнившие книги. Мы вывезли четыре машины на помойку. Оставшееся, более-менее приличное, сложили в сарай — пусть мамы сами решают, забирать или нет.

Мамы не звонили месяц. Когда я попыталась наладить контакт, получила ледяной приём:

— Выбросили мои вещи? Ну-ну. Не думала, что дочь способна на такое.

— Мама, там была рваная клеёнка! Газеты за восемьдесят пятый год!

— Это была история! Летопись эпохи! Ты уничтожила память!

Свекровь сказала Диме примерно то же самое. Добавила, что мы «показали своё истинное лицо» и что она «очень разочарована».

Прошло два месяца. Отношения так и не наладились. Мамы по-прежнему обижены, ключи мы забрали, на дачу они больше не ездят. Цветы, которые они посадили, расцвели — красивые, пышные. Я смотрю на них и не знаю, что чувствовать.

Мне грустно, если честно. Мы хотели сделать доброе дело — разрешили мамам пользоваться дачей. А получили скандал, испорченные отношения и дом, забитый хламом.

И знаете, что обиднее всего? Они до сих пор не понимают, что сделали не так. Искренне считают нас жадными и неблагодарными. И, наверное, никогда не поймут.