На стоматолога у мамы денег нет, а вот косметолога есть всегда

Мне тридцать два года, и я до сих пор не могу понять свою мать. Наверное, это звучит банально — у кого из нас нет претензий к родителям? Но моя история не про токсичность, не про абьюз и не про нелюбовь. Моя мать меня любит. Я это знаю. Просто иногда мне кажется, что она живёт в каком-то параллельном мире, где действуют совершенно другие законы логики.

Маме пятьдесят шесть лет. У неё диабет второго типа, который она толком не контролирует. У неё хроническая боль в пояснице — грыжа межпозвоночного диска, которую диагностировали ещё три года назад. У неё во рту катастрофа: несколько зубов отсутствуют, ещё пара разрушены почти до основания. Стоматолог давно сказал, что нужно протезирование, иначе проблемы посыпятся одна за другой — и с пищеварением, и с оставшимися зубами, и с челюстным суставом.

Когда я всё это перечисляю, возникает картина пожилой уставшей женщины, которой не до себя. Может быть, она работает на трёх работах и у неё нет ни времени, ни сил. Может быть, она из тех, кто привык терпеть и не жаловаться. Но нет. Моя мать не из таких. Моя мать прекрасно умеет тратить на себя деньги. Просто тратит она их не на то.

Каждый месяц мама ходит к косметологу. Каждый. Без пропусков. Биоревитализация, мезотерапия, пилинги, какие-то нитевые лифтинги — я уже запуталась в терминах, а она сыплет ими, как студентка медицинского.

Маникюр — раз в две недели, и не простой, а с покрытием, с дизайном, в хорошем салоне. Косметика — только уходовая, только бренды, о которых я и не слышала, пока мама не начала перечислять состав сывороток за ужином.

Я как-то из любопытства прикинула суммы. Получилось около двадцати–двадцати пяти тысяч рублей в месяц. Это минимум. Когда идут курсы инъекций — бывает и все сорок.

Сорок тысяч рублей. Два месяца и можно было бы поставить хотя бы один зуб. Можно было бы купить полугодовой запас лекарств от диабета. Можно было бы пройти нормальное обследование у невролога и начать лечить поясницу.

Но нет.

Я помню, как однажды позвонила ей, чтобы узнать, была ли она у эндокринолога. Мы договаривались, что она запишется. Я даже нашла ей врача с хорошими отзывами, скинула номер клиники.

— Мам, ты записалась к эндокринологу?

— Алён, ну я не успела. И потом, там приём полторы тысячи, это же грабёж. Подожду, в поликлинику схожу когда-нибудь.

— Когда-нибудь? Мам, тебе сахар скачет, ты сама жаловалась. А полторы тысячи — ты вчера в сторис выкладывала, как тебе брови ламинировали. Это тоже, наверное, не бесплатно.

— Это совсем другое, Алёна. Ты не сравнивай. Брови — это два раза в год, а врач... Ну врач подождёт. Ничего со мной не случится.

Я повесила трубку и минут десять сидела, глядя в стену. Не случится. У неё сахар под десять натощак, а не случится. У неё уже нейропатия начинается — пальцы на ногах немеют, — а не случится.

Самое обидное — я пыталась помочь. Дважды. Первый раз дала маме пятнадцать тысяч. Конкретно — на приём у стоматолога и снимок. Она взяла, поблагодарила, пообещала записаться. Через неделю я спросила, как прошла консультация.

— Ой, Алён, я решила немного подождать с зубами. Тут такая акция была у моего косметолога — курс из четырёх процедур со скидкой тридцать процентов. Если бы я сейчас не взяла, потом бы в полную цену пришлось. Я же сэкономила, по сути!

Сэкономила. Взяла уколы в лицо. Вместо зубов.

Второй раз — месяцев через пять — я перевела ей десять тысяч на лекарства. Она тогда жаловалась, что спина болит так, что спать не может. Я специально уточнила: «Мам, это на лекарства и на МРТ, если нужно переделать. Пожалуйста, потрать именно на это». Она сказала: «Конечно, доченька, спасибо».

Через две недели я увидела у неё новую банку крема. Какой-то ночной, восстанавливающий, с ретинолом и пептидами. Восемь тысяч рублей. Я узнала цену, потому что мать с гордостью показала мне этот крем, рассказала, какой у него состав, как он работает на клеточном уровне. Она буквально сияла.

А спина? Спина по-прежнему болела. Обезболивающие она покупала самые дешёвые, из тех, что и без рецепта, и пила их горстями, убивая и без того нездоровый желудок.

После второго раза я перестала давать деньги. Не потому что жадная. Мне не жалко. Но какой смысл кидать деньги в колодец? Она всё равно потратит их на очередную сыворотку, на очередной укол, на очередную «процедуру молодости».

Я пыталась поговорить с ней серьёзно. Один раз села напротив, взяла за руки и сказала прямо:

— Мам, послушай меня. Мне страшно за тебя. У тебя диабет, который ты не лечишь. У тебя зубов нет — ты толком есть не можешь. Спина разваливается. Ты же понимаешь, что это всё серьёзно? Что это может очень плохо кончиться?

Она помолчала, а потом ответила таким тоном, будто я ей объясняю, что вода мокрая:

— Алёна, я всё понимаю. Но ты не представляешь, каково это — стареть. Ты молодая, тебе тридцать два, тебе ничего не надо делать, ты и так красивая. А я смотрю на себя в зеркало и вижу старуху. Мне хотя бы это пусть останется. Хотя бы лицо. Хотя бы руки ухоженные. А здоровье... ну, как-нибудь.

Как-нибудь. Это её любимое слово, когда речь заходит о здоровье. Как-нибудь пройдёт. Как-нибудь само. Как-нибудь потом.

Мне было бы проще, если бы я могла на неё просто злиться. Но я не могу просто злиться — я ещё и боюсь. Боюсь, что однажды мне позвонят и скажут, что у неё случился диабетический криз, а рядом никого не было. Или что она упала, потому что спину заклинило, и лежала на полу несколько часов. Я прокручиваю эти сценарии в голове, и мне становится тошно.

Но когда я пытаюсь ей об этом сказать — она отмахивается. Говорит, что я драматизирую. Говорит, что она себя нормально чувствует. А потом начинает рассказывать, что в её салоне появилась новая процедура — какой-то аппаратный лифтинг, и надо бы попробовать, пока есть скидка для постоянных клиентов.

Я перестала часто звонить. Мы созваниваемся раз в неделю, иногда раз в две недели. Вижусь с ней раз в месяц, если получается. Не потому что не люблю. Люблю. Но каждый разговор с ней превращается в одно и то же: бесконечные монологи о филлерах, о новой линейке корейской косметики, о том, что Людмила Петровна с работы сделала подтяжку и выглядит на сорок. А когда я аккуратно вворачиваю вопрос про здоровье — мгновенно натыкаюсь на стену. Денег нет, времени нет, потом как-нибудь, не сейчас.

Я вижу противоречие, которое она не видит. Или не хочет видеть. Она гонится за красотой, за молодостью. Но какая молодость без зубов? Какая красота, если ты не можешь выпрямиться из-за боли в спине? Какой ухоженный вид, если диабет начнёт давать осложнения — на кожу, на глаза, на ноги?

Иногда мне кажется, что это не про красоту вовсе. Это про страх. Она панически боится стареть. И косметолог — это её способ контролировать то, что контролировать нельзя. Морщина разгладилась — значит, время остановилось. Кожа подтянулась — значит, ещё не всё потеряно. А болезни — это про старость, про то, о чём думать невыносимо. Поэтому проще не думать. Проще сказать «как-нибудь» и переключиться на что-то, что даёт иллюзию контроля.

Я понимаю это головой. Но сердцем — не принимаю. Не могу. Потому что это моя мать. Единственная. И я не хочу потерять её раньше времени из-за того, что она считает крем за восемь тысяч важнее инсулина.

Поэтому я держу дистанцию. Не даю денег, которые всё равно уйдут не туда. Не завожу разговоров, которые всё равно закончатся ничем. Звоню коротко, спрашиваю, как дела, выслушиваю очередную оду ретинолу, говорю «береги себя» и вешаю трубку.

Маму не переделать, а наблюдать за всем этим у меня уже не хватает нервов.