Наша семья давно не существует, но на каждый праздник мы делаем вид, что это не так

У меня очень сложные отношения с семьёй, я б даже сказала, тяжёлые. Как только думаю о родне, как сразу же начинает болеть голова, видимо, психосоматика.

Звонок от мамы высветился на экране, и вот я почувствовала, как привычно начинает болеть голова. Я уже знала, что услышу.

— Таня, в воскресенье папе шестьдесят. Приедешь к двум.

Не вопрос — утверждение. Так всегда.

— Мам, я не уверена, что смогу...

— Что значит «не уверена»? Это семья. Семья должна быть вместе на праздники. Лена с Димой приедут, Рому я тоже уговорила. Всё, ждём.

И короткие гудки.

Мне тридцать пять, а я до сих пор не научилась говорить ей «нет». Каждый раз обещаю себе, что это последний раз. И каждый раз еду.

Смешно, но в детстве я искренне верила, что когда мы вырастем, всё изменится. Что мама с папой перестанут кричать друг на друга по ночам, что папа бросит пить, что Ленка наконец поймёт — я ей не враг. Что Ромка будет звонить просто так, спрашивать, как дела.

Мне было одиннадцать, когда я впервые увидела, как папа ударил кулаком по столу так, что подпрыгнули тарелки. Мама кричала что-то про деньги, про его дружков, про то, что она не подписывалась на такую жизнь. Мы с Ленкой сидели в нашей комнате — Ромка тогда ещё спал в кроватке у родителей — и она плакала, а я гладила её по голове и говорила, что всё будет хорошо. Тогда мы ещё были заодно. Тогда я ещё была ей нужна.

Не знаю, в какой момент всё изменилось. Может, когда на мой день рождения — мне исполнялось тринадцать — мама испекла торт, а Лена опрокинула его «случайно». Я помню её лицо: не испуг, не раскаяние — торжество. Мама отшлёпала её, а потом они вдвоём пекли новый торт, и смеялись, и я слышала, как мама говорила: «Ну ничего, бывает». А мне никто не сказал «извини». Мне сказали: «Не дуйся, на сестру нельзя дуться. Да и вообще, ты старшая».

Старшая. Это слово преследовало меня всё детство. Уступи, ты старшая. Не обращай внимания, ты старшая. Помоги маме, ты старшая. Когда Ленке покупали новые туфли, а мне доставались перелицованные мамины сапоги — ты старшая, потерпишь. Когда Ромке разрешали не мыть посуду — он маленький, а ты старшая. Я так и не поняла, в какой момент «старшая» перестало быть просто словом и стало приговором.

А Ромка... Ромка всегда был сам по себе. Тихий, незаметный мальчик, который научился растворяться в воздухе, когда родители начинали кричать. Ему было двенадцать, когда родители первый раз подали на развод. Я нашла его тогда на балконе — он сидел прямо на бетонном полу, хотя был ноябрь, и смотрел в одну точку.

— Ромка, пойдём в комнату. Холодно.

Он посмотрел на меня и сказал совершенно взрослым голосом:

— Когда вырасту, уеду отсюда и никогда не вернусь.

Ему было двенадцать. Я думала — это детское, пройдёт. Не прошло.

Ничего этого не случилось.

Папа пьёт. Не каждый день, не запоями — но регулярно и неизменно. Мама терпит, потом взрывается, потом они неделю не разговаривают, потом всё по новой. Два раза подавали на развод. Оба раза забирали заявление. Мама говорила: «Куда я от него денусь» — так, будто это объяснение.

Лена меня ненавидит. Не знаю, когда это началось и почему — может, потому что я старше, может, потому что мне доставалось меньше маминых криков, может, потому что я первая вышла замуж. Или потому что развелась. У неё талант находить больное место. «Ой, Тань, ты опять поправилась?» «А ты всё одна?» «Я слышала, тебя на работе опять не повысили?»

Рома просто исчез. Физически он существует — работает, живёт на другом конце города, вроде даже девушка есть. Но на сообщения отвечает односложно, на звонки — через раз. На семейные сборища приходит последним и уходит первым. Мама каждый раз плачет потом: «Что я сделала не так?» Мне хочется ответить: «Всё». Но я молчу.

В воскресенье я приехала, как было сказано, к двум. Привезла дежурный подарок — хороший коньяк, который папа откроет сегодня же вечером.

Квартира пахла так же, как в моём детстве: жареная курица, мамины духи, сигаретный дым с балкона. Папа вышел встречать, уже слегка раскрасневшийся.

— Танюшка! Доча!

Он обнял меня, и я обняла в ответ, и это было почти искренне. В такие моменты я почти верю, что он меня любит. Просто не умеет это показывать правильно. В такие моменты очень легко себя в этом убедить.

Лена сидела в гостиной с мужем, листала телефон. Кивнула мне, не вставая.

— Привет. Ты одна?

— Одна.

— А, ну да. Как обычно.

Дима, её муж, отвёл взгляд. Ему неловко, я вижу. Хороший мужик, не понимаю, как он её терпит.

— Лена, — одёрнула мама. — Помоги мне на кухне.

Лена закатила глаза, но пошла.

Я села на диван и стала ждать.

Рома пришёл в половине четвёртого, когда мы уже съели салаты и слушали папины тосты. Буркнул «привет», сунул подарок, сел рядом со мной. Пах холодом и сигаретами.

— Как ты? — спросила я тихо.

— Нормально.

— Рома, может, как-нибудь...

— Тань, давай не сейчас.

И всё. Весь наш разговор.

К вечеру папа напился. Не сильно — просто стал громким, начал вспоминать старые обиды. Мама поджала губы. Лена демонстративно вздыхала. Рома ушёл «покурить» и не вернулся.

Я сидела за столом с наклеенной улыбкой и думала: зачем я здесь?

Раньше мне казалось — если мы будем собираться вместе, что-то изменится. Что праздники — это такая волшебная точка, где можно начать заново. Что за салатом и тостами мы вдруг посмотрим друг на друга и увидим не обиды, а людей. Семью.

Но это просто спектакль. Мы все знаем свои роли. Мама — страдающая жена. Папа — душа компании, которая к ночи превращается в проблему. Лена — успешная дочь, у которой всё лучше, чем у меня. Рома — загадочный сын, которого надо вечно ждать и прощать. А я — Таня, которая приходит, потому что так надо.

Никто не спрашивает, как мне живётся. Никто не звонит просто так. Когда я болела ковидом, мама позвонила один раз — спросить, успела ли я купить ей лекарство, которое она просила.

— Хорошо посидели, — сказала мама, провожая меня у двери.

— Да, мам. Хорошо.

— В следующем месяце Новый год. Ты же приедешь?

Я посмотрела на неё. Уставшую, постаревшую, с вечной складкой между бровей. Мою маму, которая никогда не говорила «я тебя люблю» — только «надень шапку» и «приезжай на праздники».

— Приеду.

Она кивнула и закрыла дверь.

Я шла к машине и думала: ещё год. Ещё десять лет. Ещё сколько-то праздников с салатами и улыбками. Мы так и будем делать вид, что мы семья. Потому что так положено. Потому что «кровь не вода». Потому что никто из нас не готов первым сказать: а может, не надо?

Может, когда-нибудь я наберусь смелости не приехать. Или сказать правду. Или просто перестать ждать, что эти люди станут теми, кем я хочу их видеть.

Но не сегодня.

Сегодня я просто еду домой — в пустую квартиру, которая, по крайней мере, не делает мне больно. А ещё я буду много думать и представлять, какой была бы наша семья, если бы мы были нормальными.