Не пригласила взрослых детей не свой праздник, чтобы не портить его

Двоих детей я родила с разницей в два года и первые лет пять считала, что они подружатся. Надя, старшая, командовала, Миша, младший, огрызался. Я думала, это возрастное. Потом решила, что в школе пройдёт. Потом, что в институте. Они выросли, обзавелись работой и съёмными квартирами, а ругаться продолжали так же, как в детстве. 

Сейчас Наде тридцать один, она работает в банке, Мише двадцать девять, он айтишник. Взрослые люди, которым давно пора разговаривать по-человечески. А они при встрече сразу заводятся. Надя скажет что-нибудь вроде «ты бы хоть побрился, на люди идёшь», и Миша уже в боевой стойке. Он в ответ вспомнит что-нибудь неприятное и обидное для сестры, и пошло-поехало. «Ты сказала». «Я не говорила». «Говорила, при всех». «Это было шесть лет назад, ты до сих пор помнишь?» «Помню, потому что ты никогда не извинялась».

Праздники у меня дома заканчивались одинаково. Новый год, мой день рождения, чьи-то именины, я накрываю стол, закупаю с утра, готовлю несколько дней. Сначала сидят нормально, пару часов. Потом кто-то говорит неудачную фразу, или кто-то неудачно на неё реагирует, или просто вспоминают что-то, и понеслось. Один встаёт и уходит, хлопнув дверью, второй остаётся сидеть с красным лицом. Мне приходится бежать за первым на лестницу, потом возвращаться ко второму. Не праздники, а постоянный стресс.

Я пробовала по-разному. Говорила с обоими по отдельности, просила просто не трогать друг друга: Надя кивала и обещала, Миша тоже. Через час всё повторялось. Звала по очереди в разные дни, и это работало, но начались выяснения отношений, а почему я с Мишей раньше встретилась, или же с Надей. Один раз сказала при обоих, что устала, и Надя ответила: «Мам, это он начинает». Миша в ту же секунду: «Вот видишь, она опять». Кажется, они были единодушны только в том, что виноват другой.

Решила я это спокойно, без криков и слёз. Подумала так: если позвать обоих, праздник закончится скандалом, потому что другого исхода я за тридцать лет не видела. Если позвать одного, второй будет в обиде, и это тоже скандал, только в другой форме. Значит, никого. А потом, через неделю-другую, устрою каждому свой вечер: для Нади в субботу, для Миши в воскресенье. Куплю торт, приготовлю что захотят, посидим с каждым отдельно. 

Они узнали быстро, потому что тётя, моя сестра, проболталась в разговоре с Надей. Позвонил Миша вечером, сразу на повышенных тонах.

— Мам, ты серьёзно? Меня не зовёшь?

— Но она же всё начинает! Ты это прекрасно знаешь. Если бы не она, я бы никогда ни с кем не ссорился.

— Я устала выяснять, кто у вас там вечно виноват, поэтому не зову вас обоих, Миш.

Он бросил трубку. Через двадцать минут перезвонила Надя, и разговор шёл по тому же сценарию, только голос у неё был ледяной, а не горячий.

— Мама, я не понимаю, как ты можешь так поступить. Я твоя старшая дочь. Ты же знаешь, кто кого провоцирует. Он всегда начинает, ты сама видела тысячу раз.

— Надя, это решение окончательное.

— То есть из-за него я не буду на твоём шестидесятилетии?

— Не он один виноват, ты тоже участвуешь во всех этих ссорах, поэтому я не зову ни одного из вас. 

Дальше три недели я слушала то одного, то другого. Миша писал сообщения в мессенджере, длинные, с аргументами, что он всегда уступал и мирился первым, а сестра бесконечно цеплялась. Надя звонила, плакала и повторяла, что чувствует себя ненужной. Истерики были одинаковые, разве что ругались они теперь не друг на друга, а на меня.

Я не оправдывалась и ничего не объясняла. Не говорила, почему схема «позвать одного» не работает. Не напоминала, чем кончился последний Новый год, когда Надя ушла в одиннадцать вечера в чём была, а Миша потом сидел у меня на кухне до трёх утра. Всё это они знали и без меня. Мне оставалось слушать и молчать, и я молчала. Когда человек решил, ему не нужны очередные доводы, ему нужно пережить чужое негодование. Я переживала его по вечерам с чашкой чая, смотрела в стену и повторяла про себя: «Ничего, это пройдёт».

Праздник удался. Не «неплохо» и не «прилично», а именно хорошо, так, как я себе и представляла. Были тосты, длинные и тёплые, один даже смешной, про то, как я в молодости упала в обморок на планёрке. Были танцы под старые песни. Один раз я отошла в туалетную комнату, посмотрела на себя в зеркало и поняла, что улыбаюсь без усилия. Ни разу за вечер я не оглянулась на дверь. Не ждала, что кто-то хлопнет ею. Никто не вставал из-за стола раньше времени. Никому не приходилось бежать вдогонку.

Торт вынесли в десять, свечи задула сама, и подруга сказала: «Валя, а выглядишь ты лучше, чем в пятьдесят». Я засмеялась. Вот уж не думала, что запомню этот вечер так хорошо.

Дети в этот день не позвонили. Ни Миша, ни Надя. Ни утром, ни днём, ни поздно вечером. Сообщения, открытки, хоть одно слово — ничего. Я знала, что так будет, и всё равно проверила телефон дважды, пока ехала домой в такси.

Через неделю я позвонила Наде и сказала, что мы встретимся в субботу, я приготовлю её любимый пирог. Она ответила коротко: «Не приеду». Я сказала: «Хорошо». В воскресенье позвонила Мише с тем же предложением. Он написал в мессенджере: «Занят». Я ответила: «Понятно». Ничего больше не добавляла.

Пирог я всё-таки испекла, просто по привычке. Часть съела сама, часть отнесла соседке.

С тех пор прошёл месяц. Они не звонят, не пишут, не приезжают, хотя я не приглашаю: и без того ясно, что откажутся. Надя, по слухам от сестры, говорит знакомым, что мать её предала, а Миша тем же знакомым говорит, что мать выбрала сестру. Я не знаю, что они говорят друг другу. Скорее всего, ничего, они и не общались. Поняли они, что произошло, или нет, я не уверена.

Скучаю ли я? Конечно. Это мои дети, и тридцать лет я пыталась довести их до тихого человеческого мира. Мне больно, что они устроили мне бойкот. Но, если смотреть правде в глаза, он обходится мне дешевле, чем вечные праздники со скандалом. Тишина в доме после их ухода лучше, чем тишина после очередной истерики. Мой юбилей прошёл так, как я хотела. Я сидела за столом и не прислушивалась.

Может, они остынут. Может, нет. Я подожду. А если они решат, что мать не простила их за «такое» решение, пусть так. Мне шестьдесят, и ради спокойствия последних лет я готова пережить любой бойкот.