- Нет в мире никакой справедливости. Даже тебя уже замуж взяли, - плачет сестра

Мою сестру зовут Маша. Мы с ней погодки — она старше на полтора года, и всю жизнь она считала, что это даёт ей право учить меня жить. Особенно в том, что касается мужчин.

Я помню, как это началось. Маше было лет шестнадцать, мне — четырнадцать. У неё появился первый парень, Дима из параллельного класса. Обычный пацан, ничем не примечательный, но Маша вцепилась в него так, будто ей вручили олимпийское золото.

За одну неделю она полностью сменила гардероб, потому что Дима как-то обронил, что ему нравятся девчонки в юбках. Маша, которая всю жизнь жила в джинсах и кедах, вдруг начала ходить в школу в клетчатой юбке и на каблуках. Смотреть на это было больно. Она спотыкалась на каждой ступеньке, но упорно ковыляла, потому что «Диме так нравится».

Дима, к слову, продержался два месяца. Потом ушёл к девочке из десятого «Б», которая носила рваные джинсы и слушала рок. Маша рыдала три дня, а потом завела себе следующего — Андрея — и всё повторилось заново. Андрей любил, когда девушки готовят. Маша, которая до этого не могла пожарить яичницу, вдруг стала печь пироги и варить борщи. Мама смотрела на это с удивлением, но радовалась — хоть кто-то на кухне помогает.

Андрей тоже долго не задержался. За ним был Костя, потом Серёжа, потом ещё кто-то, чьё имя я уже не помню. С каждым новым парнем Маша становилась новым человеком. Она меняла музыку, привычки, хобби, манеру говорить. Один раз она даже начала смотреть футбол, хотя терпеть его не могла, — потому что очередной ухажёр был фанатом «Спартака». Сидела рядом с ним на диване, делала умное лицо и кричала «Гол!», когда кричал он. Я проходила мимо и еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

У меня всё было иначе. Нет, я не была какой-то принципиальной одиночкой, которая гордо шагает по жизни, задрав нос. Мне нравились мальчики, я ходила на свидания, но я никогда не понимала, зачем ради кого-то ломать себя. Если парню не нравилось, что я предпочитаю книги футболу — ну, значит, не судьба. Если его раздражало, что у меня есть своё мнение — значит, ему нужна не я, а кто-то другой. Мне казалось это логичным.

Маша так не считала. Она вообще была убеждена, что мой подход — верный путь к одиночеству.

— Ксюш, ну ты пойми, — говорила она мне, закручивая волосы на плойку перед очередным свиданием, — мужикам не нужна женщина с характером. Им нужна та, которая будет рядом, поддерживать, не спорить. Ты же вечно всем перечишь, кому это понравится?

— Мне не нужно нравиться всем, Маш. Мне нужно, чтобы кому-то понравилась я настоящая. А не та версия, которую я для него придумаю.

— Ой, какие мы умные! — она закатила глаза. — С твоим характером, сестрёнка, так и останешься одна. Всех нормальных парней разберут более покладистые.

Она говорила это не со зла. Маша вообще не злой человек. Просто она искренне верила в то, что говорила. Для неё отношения были чем-то вроде работы, на которую нужно устроиться, пройдя собеседование. И на этом собеседовании ты должен говорить то, что хочет услышать работодатель.

Проблема в том, что после «испытательного срока» всё всегда разваливалось. Парни рано или поздно замечали, что Маша — это не Маша, а какой-то тщательно сконструированный образ. Или, что ещё хуже, им становилось скучно. Потому что человек без собственного мнения, без своих желаний и увлечений — это не партнёр. Это эхо. А с эхом невозможно построить жизнь.

Я встретила Лёшу, когда мне было двадцать три. Обычная история — общие друзья, шашлыки на даче, разговор у костра. Мы спорили о каком-то фильме, который я любила, а он считал переоценённым. Я не соглашалась, он не соглашался, мы оба горячились, а потом вдруг расхохотались одновременно, потому что поняли, что спорим уже двадцать минут о сцене, которую оба помнят неправильно. Он попросил мой номер в тот же вечер.

Через год мы поженились. Не потому что я ему угождала. Не потому что я готовила ему борщи и молча кивала на каждое его слово. А потому что ему было интересно со мной. С настоящей мной — упрямой, иногда язвительной, с кучей странных привычек вроде чтения вслух перед сном и привычкой спорить по любому поводу.

Вот уже четыре года мы вместе, и я честно могу сказать: я счастлива. Не идеально — у нас бывают ссоры, бывают дни, когда хочется друг друга придушить. Но это настоящее. Это — жизнь, а не спектакль.

У Маши за эти четыре года сменилось ещё несколько «серьёзных отношений». Каждый раз она звонила мне в слезах и говорила одно и то же: «Я всё делала правильно, я старалась, я не спорила, я готовила, я была идеальной — почему он ушёл?» И каждый раз я говорила ей одно и то же: потому что ты была не собой. Но она не слышала.

Последний раз она приехала к нам в гости месяц назад. Лёша тактично ушёл на кухню варить кофе, а мы с Машей сели в гостиной. Она смотрела на нашу квартиру — на совместные фотографии на стенах, на Лёшину толстовку, брошенную на спинку стула, на мою кружку с надписью «Лучшая жена», которую он мне подарил в шутку, — и в её глазах стояли слёзы.

— Знаешь, что самое обидное? — сказала она тихо. — Нет в мире никакой справедливости. Даже тебя уже замуж взяли. Без обид, Ксюш, но ты же вообще ничего для этого не делала. Ты с ним споришь, ты его не слушаешься, ты даже готовишь через раз. А он с тобой. А я... я всё делаю, всё. И от меня бегут.

Мне стало больно. Не от «даже тебя» — к этому я привыкла. Больно за неё. За то, что она до сих пор не понимает.

— Маш, ты слышишь, что ты сейчас говоришь? «Даже тебя». Ты правда думаешь, что я какой-то неликвид, который случайно пристроили? Лёша со мной не потому, что мне повезло. А потому что он знает, кто я. Настоящая. Не версия «для парней», не улучшенная модель — просто я. А ты... Маш, кто ты? Вот прямо сейчас, без мужика рядом — кто ты? Что ты любишь? Чего ты хочешь? Не то, что нравится кому-то, а то, что нравится тебе.

Она молчала. Долго молчала. А потом сказала:

— Я не знаю.

И это было, наверное, самое честное, что она сказала за последние десять лет. Самое честное — и самое страшное.

Потому что проблема Маши не в том, что она не может найти мужчину. Проблема в том, что она потеряла себя. Столько лет подстраиваться, столько лет быть чьей-то тенью — и в какой-то момент ты забываешь, от кого эта тень вообще падает. Ты становишься пустым контуром, который заполняется чужими желаниями, чужими вкусами, чужими словами. А когда мужчина уходит, контур снова пустеет. И ты не знаешь, чем его заполнить, кроме как следующим мужчиной.

Я люблю свою сестру. Я правда люблю. И мне хочется её встряхнуть, заорать ей в лицо: «Перестань! Перестань быть удобной! Перестань кроить себя под чужие мерки! Стань наконец собой — и тогда рядом окажется тот, кому нужна именно ты!» Но я знаю, что крик не поможет. Я говорила ей это сто раз — спокойно, мягко, с примерами, с аргументами. Она кивает. Соглашается. А потом снова находит парня и снова начинает лепить из себя то, что, по её мнению, ему нужно.

На прошлой неделе она написала мне: «Познакомилась с Максимом, он любит активный отдых, записалась на скалодром!» Маша боится высоты. Панически. С детства. Но Максиму нравится скалодром — значит, и Маше теперь нравится скалодром.

Я прочитала сообщение, вздохнула и убрала телефон. Лёша посмотрел на меня и спросил: «Маша?» Я кивнула. 

Иногда мне кажется, что я наблюдаю за бегуном, который мчится по кругу и искренне не понимает, почему никак не может добежать до финиша.

Может быть, однажды она остановится. Остановится — и наконец познакомится сама с собой. С настоящей Машей, которую я помню с детства: громкой, смешной, немного безалаберной, с диким хохотом и привычкой есть мороженое прямо из ведёрка. Эта Маша была замечательной. Эту Машу можно было полюбить — по-настоящему.

Но пока она прячет её так глубоко, что, боюсь, скоро забудет о ней совсем.