Невестка на всё жалуется и дуется на всех, как сыч

Когда Валера позвонил и сказал, что женится, я чуть не расплакалась от счастья. Тридцать пять лет сыну, пора уже. Сколько можно одному мотаться по съёмным квартирам?

Познакомились они там же, в Новосибирске. Валера после института остался — работа нашлась, прижился. Я, конечно, скучала, но что поделаешь. Дети вырастают и улетают.

На свадьбу я летала. Скромно расписались, посидели в ресторане. Настя мне показалась тихой, немного замкнутой, но я списала на волнение. Мало ли, свекровь приехала, незнакомый человек. Стесняется девочка.

Помню, тогда ещё её мама рядом сидела, всё за Настю отвечала. Я спрошу что-нибудь — а мать её уже рот открывает. «Настенька у нас скромная», «Настенька у нас домашняя», «Настенька не любит шумные компании». А сама Настенька молчит, улыбается вежливо и в тарелку смотрит. Я тогда ещё подумала: странно это. Тридцать лет, а мама за неё говорит. Но мало ли какие отношения в семье. Может, просто близкие очень.

А через полгода Валера позвонил снова:

— Мам, мы переезжаем.

— Куда? — не поняла я.

— К тебе. То есть домой. На работе обнаглели! Хотят, чтобы я два отдела тянул за ту же зарплату. А квартира съёмная подорожала опять. Дядя Женя говорил, что у них на заводе место есть. Поживём пока у тебя, пока в моей квартире ремонт доделаем.

Я обрадовалась. Сын рядом будет, с невесткой познакомлюсь нормально, может, и внуки скоро появятся.

Встретила их на вокзале, привезла домой, стол накрыла. Валера ел, рассказывал про дорогу. Настя ковыряла вилкой картошку и смотрела в тарелку.

— Настя, а ты кем работала? — спросила я, чтобы разговорить.

— Менеджером.

— И как, нравилось?

— Нормально.

Валера бросил на неё быстрый взгляд, улыбнулся мне:

— Устала она, мам. Двое суток в поезде.

Я кивнула. Двое суток — это, конечно, не шутка.

Но дни шли, а ничего не менялось. Настя вставала поздно, завтракала молча, потом садилась на диван с телефоном и разговаривала с мамой. Часами. Я слышала обрывки:

— Мам, тут всё чужое... Нет, ну какие знакомства, я никого не знаю... Скучаю очень...

Голос у неё становился жалобный, детский. Тридцать лет женщине, а ноет, как первоклассница в лагере.

Я старалась. Готовила, звала за стол, предлагала вместе в магазин сходить, город показать. Настя отказывалась. Смотрела на меня так, будто я у неё что-то отняла.

Один раз попыталась с ней поговорить по душам. Валера на работе был, мы вдвоём остались. Я чай заварила, печенья купила, села рядом. Говорю: «Настя, я понимаю, тяжело на новом месте. Я сама молодая из деревни в город переехала, никого не знала. Но это пройдёт, привыкнешь. Давай я тебя с соседками познакомлю, у меня подруга есть, Тамара, весёлая женщина...» А она на меня посмотрела пустыми глазами и говорит: «Мне не нужны ваши соседки». Встала и в комнату ушла. Я так и осталась сидеть с этим чаем.

Однажды зашла Лена, дочка моя, Валерина сестра. Специально пришла познакомиться, торт принесла.

— Настя, пойдём в субботу в парк? Там ярмарка будет, мёд привезут, сыры всякие.

— Не знаю, — Настя пожала плечами. — Наверное, нет.

Лена растерялась. Потом на кухне мне шепнула:

— Мам, она всегда такая?

Я только вздохнула.

На Новый год собрались у меня. Лена с мужем, Валера с Настей, брат мой с женой. Стол накрыли, музыку включили, всё как положено. Все разговаривают, смеются, салаты передают. А Настя сидит с кислым лицом, телефон под столом держит. Я заметила — она там с мамой переписывалась. В Новый год, за праздничным столом — а она в телефоне сидит. Брат мой потом спросил тихонько: «Люда, а невестка твоя здорова? Может, случилось что?» Я только рукой махнула. Что ему объяснять.

Ремонт закончился через два месяца. Проводила я их с облегчением, хотя стыдно признаться. Думала — съедут, обживутся, Настя оттает. Своё гнездо — это другое.

Прошло полгода. Звоню Валере:

— Как дела? Как Настя?

— Нормально, мам.

Но голос у него усталый. Тусклый какой-то.

Я стала заходить к ним раз в неделю. Не контролировать — просто по-родственному. Картина каждый раз одна и та же: Настя на диване с телефоном, в квартире беспорядок, на плите пусто.

— Настя, ты работу-то ищешь? — не выдержала я однажды.

— Ищу, — буркнула она, не отрываясь от экрана.

Лена потом рассказала, что предлагала ей место. У подруги в офисе секретарь нужен, работа непыльная, график удобный. Настя отказалась. Далеко ездить. Зарплата маленькая. Много обязанностей.

С подругой своей, Ниной, разговорились как-то. Она меня давно знает, ещё с молодости. Спрашивает: «Ну как невестка твоя?» А я не знаю, что сказать. Не хочется сына позорить, семью выносить на обсуждение. Говорю: «Да привыкает потихоньку». А Нина головой покачала и говорит: «Я твоё лицо вижу, Люда. Не ври мне. Тяжело?» Тут я и не выдержала, рассказала всё. Нина выслушала, помолчала, потом говорит: «Бывают такие люди. Им везде плохо. Хоть в рай посели — и там виноватых найдут». Правильно она сказала. Точно про Настю.

Иногда думаю: может, я сама виновата? Может, не так приняла, не так сказала что-то? Перебираю в голове каждый разговор, каждый взгляд. Но ведь я старалась. И Лена старалась. И Валера из кожи вон лезет — и на работу устроился, и квартиру отремонтировал, и с женой возится, уговаривает, терпит. А она сидит и жалуется, что жизнь не удалась. Будто мы все ей враги, будто специально её сюда завезли, чтобы мучить. Нет в ней благодарности. Ни к мужу, ни к нам. Только обида непонятная, будто мир ей что-то должен.

Вчера был у меня Валера. Один. Сидел на кухне, чай пил. Постарел за этот год, лоб в морщинах.

— Мам, я не знаю, что делать.

— А что случилось?

— Да ничего не случилось. В том-то и дело, что ничего. Я работаю, прихожу домой — она в телефоне сидит, жалуется, что ей плохо. Готовить не хочет, убирать не хочет, гулять не хочет. Говорит, ей тут одиноко. А я что, не с ней живу? Ты не приходишь? Лена не звонит?

Я молчала. Что тут скажешь?

— А она всегда такая была? — спросила я.

— Ты знаешь, да. Только там у нас постоянно её мама была, Настя ей жаловалась. Но по сути, ничего не изменилось.

Он ушёл, а я сидела и думала. Тридцать лет Насте. Не девочка. И ведь не дура, образование есть, работала. Но ведёт себя так, будто мир ей должен. Будто все вокруг виноваты, что она несчастная.

А Валера тянет. Потому что жена. Потому что обещал. Потому что надеется, что изменится.

Только я уже не надеюсь. Видела я таких людей. Они не меняются. Им удобно быть жертвой. Удобно жаловаться и ничего не делать.

Жалко мне сына. И понимаю я, что этот брак долго не протянет. Год, может, два. А потом Валера или сломается, или уйдёт.

Страшно это — смотреть и молчать. Но что я могу? Взрослые люди.