Невестка считает, что фрукты ребёнку - это баловство, а вот маникюр - это необходимость

Я всегда считала, что материнское сердце не обманешь. Можно сколько угодно говорить мне, что я предвзята, что я ревную сына, что мне ни одна невестка не угодит. Но я-то знаю, что дело не в этом. Дело в Наташе.

Рома привёл её знакомиться в марте, четыре года назад. Красивая — не отнять. Ухоженная, стройная, волосы уложены, ногти — как с картинки. Я тогда ещё подумала: ну, следит за собой девочка, что в этом плохого? Ничего. Плохое я заметила позже, за ужином.

Я готовила весь день. Запекла курицу с картошкой, сделала салат, испекла шарлотку — Рома её с детства любит. Наташа пришла, села за стол, оглядела всё это и сказала: «Ой, я картошку не ем, у меня от неё отёки. И выпечку тоже. Можно мне просто салат?»

Сказала так, будто я должна была заранее знать её диету и подстроиться. Ни «спасибо за приглашение», ни «как вкусно пахнет» — ничего. Рома тогда засмеялся: «Мам, Наташа за фигурой следит, ты же понимаешь». Я понимала. Я просто поняла кое-что ещё.

Весь вечер она говорила о себе. О своей работе, о своём абонементе в спортзал, о своей поездке в Турцию. Ни одного вопроса мне. Ни «чем вы занимаетесь?», ни «как ваше здоровье?».

Да шут бы со мной! Она на Рому ни разу не взглянула за весь вечер, про их совместные поездки или планы тоже ни слов не сказала, словно Ромы вообще в её жизни не существует. А Рома сидел рядом и смотрел на неё влюблёнными глазами, а я смотрела на Рому и думала: сынок, ну неужели ты не видишь?

Не видел. Или не хотел видеть.

Через полгода он сообщил, что делает Наташе предложение. Я тогда решилась на разговор. Ненавижу эти разговоры, но промолчать не смогла.

— Рома, ты уверен? Вы всего полгода вместе. — Мам, я уверен. Я её люблю. — Я не сомневаюсь, что любишь. Но ты подумай: она... Она очень зациклена на себе. Ты замечал? — Мам, ну хватит. Ты просто не привыкла к ней ещё. Она хорошая. Ты узнаешь её лучше — сама увидишь.

Я увидела. Только не то, на что он надеялся.

Свадьбу, конечно, Наташа организовала под себя. Ресторан — дорогой, платье — ещё дороже, фотограф — ну вы поняли. Рома влез в кредит, но сиял от счастья, и я молчала. Что я могла сказать? Он взрослый мужчина, он сделал выбор. Мне оставалось только наблюдать.

Два года их брака до рождения Альберта только укрепили мои опасения. Я приходила к ним в гости и каждый раз видела одну и ту же картину: Рома после работы готовит ужин, Наташа лежит на диване с телефоном. Рома моет посуду, Наташа смотрит сериал. Рома чинит кран, Наташа уехала на маникюр.

При этом она не работала последние полгода перед беременностью — «устала, нужен перерыв». Перерыв от чего, хотелось бы мне знать. Рома не жаловался, но я видела, как он приходит ко мне по субботам — уставший, с серым лицом, — и молча ест мои котлеты. Как в детстве, когда у него были неприятности в школе, а он не хотел рассказывать.

Когда Наташа забеременела, я, честное слово, порадовалась. Думала: может, ребёнок что-то изменит в ней. Материнский инстинкт — это же мощная штука. Проснётся что-то внутри, щёлкнет какой-то переключатель, и она перестанет быть центром собственной вселенной.

Я себя помню: когда родился Рома, весь мир сузился до его крошечного личика, до его пальчиков, до его крика в три часа ночи. Я забыла, как я выгляжу, — мне было всё равно. Мне было важно только, чтобы он был сыт, здоров и спокоен.

У Наташи щелчка не произошло.

Альберт родился в ноябре, три двести, здоровый мальчик. Я приехала в роддом, стояла в коридоре, плакала от счастья. Внук. Мой внук. А Наташа из палаты передала через Рому: «Скажи маме, пусть приезжает завтра, я сейчас не в форме, не хочу, чтобы меня видели». Не в форме. Она только что родила человека, и её волновало, как она выглядит.

Грудью она не кормила ни дня. Ни одного. «У меня от этого грудь обвиснет», — сказала она Роме, и тот даже спорить не стал. Перевели на смесь сразу, с роддома. Я, конечно, вмешиваться не стала — не моё дело, как принято говорить. Да и многие сейчас грудью не кормят. 

Дальше — больше. Наташа относилась к материнству как к досадной помехе. Альберт плачет ночью — она будит Рому: «Иди, разберись, мне нужно выспаться, у меня кожа портится от недосыпа».

Погулять с ребёнком? «На улице ветер, я простужусь». Почитать книжку сыну, поиграть в кубики, порисовать пальчиковыми красками? «Мне некогда, у меня тренировка в двенадцать».

Абонемент в спортзал она оформила через два месяца после родов. Три раза в неделю. Рома на работе, ребёнок — мне. Я, конечно, не отказывалась. Я забирала Альбертика с радостью.

Мы с ним гуляли в парке, я ему читала, пела песни, учила «ладушки». Один плюс во всей этой истории: мне никто не мешал общаться с внуком. Хоть совсем забирай — Наташа только рада будет.

Сейчас Альберту два года. Наташа в декрете, Рома работает один, денег, прямо скажем, немного. Я помогаю, чем могу. И я вижу, на чём экономит моя невестка. Точнее, на ком.

Фрукты ребёнку она не покупает. «Дорого, — говорит, — сейчас не сезон, яблоки по сто пятьдесят рублей за кило. Обойдётся. Это баловство». Альберт «обходится» — ест макароны и хлеб. Зато на маникюр каждые три недели деньги находятся. Две тысячи — раз, и нету. Но это, видимо, не дорого. Это, видимо, необходимость.

Я в прошлый раз приехала — у Альберта штаны по щиколотку. Он вырос, а штаны нет. Спрашиваю Наташу, стараясь не заводиться:

— Наташ, Альберту бы штанишки новые купить. Эти уже маленькие. — Да походит ещё. Они же не порванные. Вот получим детские, тогда куплю.

А через неделю вижу  — новая сумка. Кожаная. С какими-то пряжками. И объяснение невестки, простое, как два рубля: «Старая сумочка с новым пальто ну совсем не смотрелась, пришлось обновить». Пришлось. У ребёнка штаны по колено, а ей — пришлось обновить сумку.

Я в тот вечер сидела на кухне и плакала. Не от злости — от бессилия. Потому что я не могу сказать Роме: «Разведись». Не могу сказать Наташе: «Ты плохая мать». Не имею права. Не моя семья, не моя жизнь.

Но Альберт — мой внук. И пока его родная мать считает, что маникюр важнее фруктов, а сумка важнее детских штанов, — я буду делать то, что могу.

Я покупаю ему яблоки, бананы, груши. Я вожу его на развивашки два раза в неделю — кружок за четыре тысячи в месяц из моей пенсии.

Я покупаю ему одежду по размеру: штаны, кофточки, ботиночки. Я строю с ним башни из кубиков, леплю пластилиновых зайцев, читаю «Репку» в сотый раз. И когда он говорит «баба» и тянет ко мне ручки — я понимаю, ради чего всё это.

А Рому я жду. Жду, когда он прозреет. Когда однажды посмотрит на своего сына в коротких штанах, потом на Наташину новую сумку — и увидит то, что вижу я. Может, это случится через месяц. Может, через год. Может, через пять лет. Я не знаю.

Но я верю, что этот момент наступит. Потому что Рома — мой сын. Я его вырастила. Он добрый и неглупый человек. Просто любовь иногда слепит, и человек ходит в темноте, натыкаясь на стены, пока однажды не споткнётся так больно, что наконец откроет глаза.

А пока — я рядом. С яблоками, с кубиками, с детскими штанами подходящего размера. Внука у меня не забирают и это пока самое важное.