Невестка сначала заставила меня "следить за речью", а потом сама же и передумала

Я родилась в маленьком городке, можно сказать, что в деревне, и речь у меня родом оттуда — с местными словечками, певучими оборотами, которые в большом городе не всякий с ходу и поймёт. Я их никогда в жизни не стеснялась. Это моя речь, речь моей матери и бабки, живая, тёплая, родная до последнего звука.

Литературный русский я знаю прекрасно — не безграмотная деревенщина. Не говорю "кепчук", "ложить", "колидор" или "пинджак". Нормы русского языка мне известы и я их придерживаюсь. Просто в быту говорю так, как привыкла с пелёнок, используя привычные местячковые обороты и словечки. И считала это совершенно нормальным ровно до одного разговора, который перевернул моё представление о себе.

Внучка стала больше времени проводить со мной. И, естественно, начала повторять за бабушкой — принесла как-то домой пару моих коронных словечек.

Инна сначала посмеялась, умилилась даже. А потом попросила.

— Валерия Наумовна, вы бы старались с Настей говорить нормально, литературно. А то она потом в садике эти ваши словечки выдаёт, воспитатели переспрашивают, что за диалект.

«Нормально». Как будто я всю жизнь говорю ненормально, коряво, неправильно.

Меня это задело куда сильнее, чем я могла ожидать. Прямо в самое сердце. Выходило, что моя речь — та самая, на которой я прожила всю свою долгую жизнь, — это что-то грязное, стыдное, что портит ребёнка и что надо от него тщательно прятать, как заразу.

— Инна, то есть я, по-твоему, говорю неправильно?

— Ну не то чтобы совсем неправильно... просто не литературно, не как принято. А ребёнок же всё впитывает как губка.

Пётр попытался сгладить острые углы.

— Мам, ну Инна просто не хочет, чтобы Настю потом в школе исправляли, дразнили. Ничего личного, честное слово.

Ничего личного. А ощущалось это как очень даже личное, до слёз. Почему-то для меня это встало на одну ступеньку с тем, как если бы я матом разговаривала, вставляя **** вместо запятых.

И я, задетая до глубины души, сказала то, о чём потом не раз пожалела.

— Ну раз я так неправильно и ужасно говорю, может, внучке вообще со мной поменьше общаться? Чтоб не нахваталась от неграмотной деревенской бабки.

— Валерия Наумовна, вот только не надо манипуляций и обид, — отрезала Инна. — Я ничего запредельного у вас не просила, просто следите за своей речью, вот и всё.

Может, и манипуляция, признаю. Но за ней стояла самая настоящая, живая боль. Меня ведь попросили переделать саму себя, свою речь, свою природу, свои корни — ради того, чтобы ребёнок случайно не «нахватался». Хотя в чём беда, если нахватается? С родителями-то она тоже общается, уж каким-то образом смогут ей объяснить, как правильно. 

Вон, мой сын со мной двадцать лет прожил и ничего, нормально разговаривает, люди не шарахаются, высшее образование есть, работает не на самой простой работе. 

Общение я, конечно, не прекратила — как бы я смогла, я во внучке души не чаю. Но что-то внутри меня сжалось и заледенело. Я стала мучительно следить за каждым своим словом. Постоянно себя одёргивала, на ходу переводила привычные с детства обороты на сухой литературный, спотыкалась, запиналась, теряла нить.

Это было очень тяжело и непривычно. Я перестала рассказывать внучке старые семейные истории — те, что живут и дышат только на моём родном языке, с теми самыми словечками. В переводе на гладкий литературный они теряли всю душу, всю соль, и я их просто перестала рассказывать. Не получалось, язык не поворачивался.

Я стала с внучкой скованной, зажатой, ненастоящей. Всё время начеку, всё время на самоконтроле, вместо того чтобы просто радоваться ей.

И через несколько месяцев это заметила уже сама Инна.

— Валерия Наумовна, а вы чего с Настей такая... сдержанная стали, замороженная? Раньше вы с ней так живо, весело болтали, а теперь как будто зажались, слова боитесь сказать.

— Так я же за словами слежу теперь. Чтоб нормально, литературно говорить, как ты просила.

Инна помолчала. Видимо, только сейчас по-настоящему увидела, во что превратилась её вроде бы безобидная просьба.

— Знаете что... а говорите-ка вы как раньше. Настя от вас эти словечки нахватает — ну и ладно, ничего страшного. Я ей просто буду объяснять, что это бабушкины слова, из вашего родного края. Пусть знает, что и так тоже говорят, что язык разный бывает.

Вот это было единственно правильное решение. Не запрещать мне быть собой, а спокойно объяснить ребёнку, что речь бывает разной — есть литературная, а есть региональная, живая, из бабушкиного детства. И то и другое — законная часть большого языка, а не позор.

Я вернулась к своей речи. Снова стала рассказывать истории — те самые, со словечками, с напевом. Внучка их обожает, слушает раскрыв рот, а Инна иногда мягко поясняет: «Это бабушка так говорит, у них в городе так принято было, а у нас говорят вот так».

Обиду я, честно скажу, забыла не сразу. Слово «нормально» ещё долго царапало где-то внутри. Потому что за ним, пусть и невольно, стояло тяжёлое: твоя речь — ненормальная, постыдная, её надо прятать от людей.

Но Инна поняла и исправилась — а это, поверьте, дорогого стоит. Не каждый способен разглядеть, что «безобидная просьба» отняла у человека часть его самого, его души, его связи с корнями.

Теперь внучка растёт, зная как бы два "языка" — литературный и бабушкин. И, по-моему, это настоящее богатство, а вовсе не проблема. Мои словечки — это живая ниточка к её корням, к тому далёкому городку, к прабабке, которую она уже не застала.

Пусть говорит. И я говорю. Как привыкла. Как родная кровь говорила задолго до меня.