- Ну раз ты такая принципиальная дура — жалеть тебя нечего, - заявила мама, узнав о моём разводе

Два года. Всего два года мы прожили вместе, и вот я стою посреди нашей — теперь уже только моей — квартиры и смотрю на пустой шкаф.

Когда мы познакомились, мне казалось, что это судьба. Корпоратив в соседней компании, общие друзья, случайно оказались за одним столиком. Макс был обаятельным, остроумным, красивым. Через полгода мы съехались, ещё через год — поженились. Я была так счастлива в тот день, в своём белом платье, с букетом пионов. Думала — вот оно, начало настоящей жизни. Какой же наивной дурочкой я была.

Знаете, как это бывает? Сначала ты находишь в кармане его рубашки чек из ресторана, в который вы никогда не ходили вместе. Потом замечаешь, что он стал чаще задерживаться на работе. Потом он начинает носить телефон с собой даже в душ.

Первый раз я заподозрила неладное месяцев восемь назад. Он пришёл домой поздно, от него пахло незнакомыми духами — сладкими, приторными, совсем не моими. Я спросила — он рассмеялся, сказал, что обнимался с коллегой на её дне рождения. Я поверила. Или заставила себя поверить.

Потом были другие звоночки: странные сообщения, которые он торопливо удалял, внезапные командировки на выходные, новое нижнее бельё, которое я не покупала и не дарила. Каждый раз находилось объяснение. Каждый раз я уговаривала себя, что схожу с ума.

А когда спрашиваешь — смотрит честными глазами:

— Крис, ну что ты опять? Я же люблю тебя. Ты себе накручиваешь, как обычно.

И ты веришь. Потому что хочется верить. Потому что страшно признать, что твой муж — не тот человек, за которого ты его принимала.

В тот вторник я вышла с работы раньше. Просто повезло — отменилось совещание. Решила зайти в кофейню на углу, взять латте, порадовать себя. И увидела через витрину знакомую спину. Макс сидел за столиком с какой-то блондинкой. Они не разговаривали — они целовались. Так, как мы не целовались уже очень давно.

Я не стала врываться. Не стала кричать, бить посуду, устраивать сцену. Просто развернулась и пошла домой. Ноги были как ватные, в ушах шумело. Помню, что несколько раз останавливалась, хваталась за стену, пыталась отдышаться. Мимо проходили люди, кто-то даже спросил, всё ли со мной в порядке. Я кивнула и пошла дальше. До дома было пятнадцать минут пешком — мне показалось, что прошла целая вечность.

Достала из кладовки его спортивную сумку. Методично сложила рубашки, джинсы, носки. Вытащила из ванной его бритву, зубную щётку, тот дурацкий гель для волос, который он обожал. Руки не дрожали — удивительно, но я была абсолютно спокойна. Как робот. Складывала его вещи и думала о том, сколько раз я гладила эти рубашки, сколько раз стирала эти носки. Заботилась, старалась, хотела быть хорошей женой. А он в это время целовал других женщин в кофейнях. Когда он вернулся, три сумки стояли в коридоре.

— Это что? — он даже не сразу понял.

— Твои вещи. Уходи.

— Крис, ты что творишь? Объясни нормально!

— Кофейня. Блондинка. Сегодня, полтора часа назад.

Он замолчал. Ненадолго — секунд на пять. А потом его лицо изменилось. Куда-то делся виноватый взгляд, и появилось что-то злое, незнакомое.

— Знаешь что? Если бы ты не шпионила за мной, не пыталась поймать на горячем — мы бы жили нормально. Это ты во всём виновата. Своей паранойей довела!

Я молча открыла входную дверь. Он схватил сумки, что-то ещё шипел про то, какая я истеричка, но я уже не слушала. Просто закрыла за ним дверь и повернула замок. А потом сползла по стене на пол и просидела так, наверное, час. Не плакала — слёзы пришли позже, ночью, когда я лежала одна на нашей огромной кровати и смотрела в потолок. Тогда наконец прорвало. Я рыдала в подушку, кусала губы, чтобы не выть в голос. Оплакивала не его — оплакивала свои мечты, свою веру в него, свои два года, потраченные на человека, который этого не заслуживал.

Через три дня я подала на развод.

Подруги поддержали. Ленка примчалась в тот же вечер, как узнала, с вином и пиццей. Сидела со мной до двух ночи, слушала, обнимала, ругала Макса последними словами. Говорила, что я молодец, что правильно сделала. Что такое прощать нельзя. Я была ей благодарна — хоть кто-то понимал.

Маме позвонила в субботу. Она выслушала молча, потом тяжело вздохнула. Я ждала сочувствия, поддержки — чего-то тёплого. Но услышала совсем другое.

— Кристина, ну а что ты хотела? Все мужики гуляют, это надо просто переждать. Твой отец по молодости ни одной юбки не пропускал, а сейчас — посмотри — примерный семьянин.

— Мам, ты серьёзно?

— Абсолютно. Я ведь тоже знала. И что? Закрывала глаза, берегла семью. А сейчас мы тридцать лет вместе. Позвони Максу, помирись. Парень перспективный, хорошо зарабатывает. Перебесится.

— Я не буду мириться с человеком, который мне изменяет.

В трубке повисла пауза. А потом мамин голос стал жёстким:

— Ну раз ты такая принципиальная дура — жалеть тебя нечего. Так и проживёшь одна со своими принципами. Попомни моё слово.

Она бросила трубку первой.

Я долго сидела на диване, глядя в стену. Думала о родителях. О том, как мама все эти годы улыбалась, делала вид, что всё хорошо. О том, сколько раз она плакала в подушку, пока папа «задерживался на работе». И называет это — сберечь семью? Вспомнила своё детство: мамины красные глаза по утрам, её напряжённую улыбку, когда папа в очередной раз звонил и говорил, что задержится. Вспомнила, как однажды нашла её плачущей в ванной — мне было лет десять. Она тогда сказала, что просто устала. Теперь я понимаю, от чего она так уставала все эти годы.

Прошёл месяц. Развод почти оформлен, осталось только получить документы. Макс несколько раз пытался связаться — писал сообщения, звонил. Сначала извинялся, потом снова обвинял, потом опять извинялся. Я заблокировала его номер. С мамой мы так и не помирились — она ждёт, что я приду и признаю свою неправоту. Не дождётся.

Может, она и права. Может, я правда проживу одна. Но лучше одной, чем рядом с человеком, который постоянно смотрит налево. Лучше одной, чем каждый вечер проверять его телефон и гадать, с кем он сегодня. Лучше одной, чем тридцать лет притворяться, что не замечаешь.

Если это называется быть принципиальной дурой — что ж, пусть так. Зато я смогу смотреть на себя в зеркало без отвращения.