- Он ребёнка не отдаст! И алименты платить не будет!- истерила дочь

Алина прожила в браке пять лет, родила сына, ему три. А последние год-два они с мужем жили как кошка с собакой. Всё упиралось в деньги — Алине не нравилось, что муж мало зарабатывает. А когда ребёнку исполнилось года два с лишним и муж осторожно завёл разговор, что неплохо бы Алине выйти на работу, помочь семье, — тут и началось всерьёз.

— Настоящий мужик жену на работу не гонит! — заявила Алина. — Ты обязан нас обеспечивать, а не на меня свои обязанности спихивать!

Слово за слово, обида за обидой — доругались до развода. Разошлись. И Алина с ребёнком переехала ко мне.

Я приняла, конечно. Куда ж дочь с внуком денешь. Хотя мне самой несладко — я на пенсии по инвалидности уже лет десять. Последние пару лет и подрабатывать перестала, после ковида совсем тяжко стало: давление, сердце, одышка, слабость. Но дочь в беде, внук маленький — приютила.

Думала, Алина поживёт, оклемается, на работу устроится, снимет жильё, заживёт самостоятельно. На работу она так и не устроилась. Зато моталась постоянно. То к подружкам, то «по делам», то ещё куда. Уходила с утра, возвращалась вечером. А потом стала пропадать и на день, и на два.

А ребёнок, трёхлетний, оставался на мне.

Причём Алина даже не спрашивала, удобно ли мне, как я себя чувствую, потяну ли. Просто собиралась и уходила. А я, больная, с давлением, сидела с активным трёхлеткой, который носится целыми днями, которого ни на минуту не оставишь.

Когда я начинала ругаться, Алина закатывала глаза.

— Мам, ну ты чего. Я молодая, мне личную жизнь надо устраивать. Я что, всю жизнь должна в четырёх стенах сидеть? А ты не переломишься с родным внуком посидеть, тебе всё равно делать нечего.

— Алина, у меня здоровье не то! Я инвалид! А Серёжка активный, за ним глаз да глаз. Ты его даже в садик не записала!

— Запишу ещё, успеется.

Не записала. Так и не записала. И трёхлетний ребёнок целыми днями был у бабушки на руках, круглосуточно, без продыху. А бабушка — на таблетках от давления.

Я пыталась говорить с дочерью по-человечески. Объясняла, что мне физически тяжело, что я не справляюсь, что мне нужен отдых, что ребёнку нужна мать, а не вечно отсутствующая тётя, которая появляется раз в два дня.

В ответ — истерика. Слёзы, крики.

— Тебе меня не жалко! Мне и так тяжело после развода, а ты ещё и помогать не хочешь! Родная мать! Я думала, ты меня поддержишь, а ты меня попрекаешь! Все против меня!

Нарыдается, нажалуется — а на следующий день опять соберётся и укатит на два дня. И ничего не менялось. Мои слова, моё здоровье, мои просьбы — всё как об стенку.

Но случилось то, что должно было случиться.

Алина в очередной раз укатила — на сей раз сказала, что к подруге на пару дней. Оставила Серёжку, как всегда, не спросив. А мне вечером стало плохо. По-настоящему. Давление подскочило так, что в глазах темнело, сердце колотилось, рукой пошевелить тяжело. Я поняла — дело пахнет больницей. А я одна, с трёхлетним ребёнком, который не понимает, что происходит.

Стала звонить Алине. Раз, второй, пятый. Не берёт. Телефон то сброшен, то «абонент недоступен». Дочь, у которой маленький сын и больная мать, недоступна.

И я, в полубреду, набрала бывшего зятя. Диму. Больше некому было.

Дима примчался минут за двадцать. Увидел, в каком я состоянии, тут же вызвал скорую, забрал Серёжку, собрал его вещи, сидел со мной до приезда врачей. Всё сделал быстро, спокойно, по-мужски.

И он был в шоке. От всего.

— Любовь Петровна, а где Алина? — спросил он, пока ждали скорую.

— Уехала. К подруге. На два дня. Не берёт трубку.

— Вы одна с Серёжкой? Больная? А она где-то гуляет?

— Да, Дима. Так и живём.

Он помрачнел.

— Всё. Я буду судиться за сына. Так нельзя. Ребёнок при живой матери на больной бабушке, а мать неизвестно где. Я заберу его к себе.

— Правильно, Дима, — сказала я. — Я на твоей стороне буду. Выступлю в суде, всё расскажу как есть. Ребёнку с тобой лучше, чем вот так.

Серёжку он забрал к себе. Меня увезли в больницу.

Пролежала я три дня. Подлечили, стабилизировали, отпустили домой. Возвращаюсь — и тут является Алина. Нагулялась, видите ли, вернулась. Узнаёт, что ребёнка нет, что он у Димы, что я лежала в больнице. И вместо того чтоб кинуться ко мне, спросить, как я, — закатывает истерику.

— Как ты могла?! Ты отдала Серёжку Диме?! Теперь он его заберёт! Он ребёнка не отдаст! И алименты платить не будет! Ещё и с меня начнёт требовать! Мама, что ты наделала?!

Я смотрела на свою дочь и не узнавала её. Я три дня в больнице провалялась, чуть не умерла, а она — про алименты. Про то, что теперь ей, может, платить придётся. Ни слова «мам, как ты, жива ли». Только про деньги и про то, что Дима заберёт ребёнка.

И вот тут меня прорвало. За все месяцы.

— Как я могла? — говорю. — А ты как могла? Ты бросила трёхлетнего сына на больную мать и укатила на два дня! Я чуть не умерла, я до тебя дозвониться не могла! Ты где была?! Я Диму вызвала, потому что ты, родная мать, трубку не брала, когда твой сын с умирающей бабушкой оставался! А теперь ты про алименты?!

— Мам, ну я же отдыхала, я имею право…

— Право?! А ребёнок твой где в это время? А мать твоя? Ты за полгода ни разу не спросила, как я себя чувствую! Ты меня в сиделку превратила, а сама гуляла! И про сына ты вспомнила только когда поняла, что платить придётся! Ты плохая мать, Алина! Серёжке с Димой будет лучше, чем с тобой!

Мы разругались вдрызг. Я высказала ей всё, что копилось. Всё, о чём молчала, терпела, сглаживала. И выставила её из квартиры.

— Уходи. Я больше не буду твоей бесплатной нянькой и подстилкой под твою гулящую жизнь. Иди куда хочешь. Устраивай свою личную жизнь, раз она тебе дороже сына.

Алина ушла. Хлопнула дверью. И с тех пор не звонит, не пишет. Как отрезало. Обиделась, видимо, что мать не на её стороне.

А дальше был суд. Дима подал на определение места жительства ребёнка с ним. Я выступила — рассказала всё как есть. Как Алина не работала, как пропадала на дни, как бросала сына на меня, больную, как не записала в садик, как ей невозможно было дозвониться, когда мне стало плохо. Рассказала честно, без прикрас, хоть и больно было про родную дочь такое говорить.

Дима суд выиграл. Серёжка остался с отцом.

И знаете — я считаю, что это правильно. Как ни горько. Дима работает, он ответственный, он сына любит, он за ним примчался, когда родная мать трубку не брала. У него Серёжке хорошо — я вижу, я с ними общаюсь, внука навещаю часто. Дима меня не отвадил, наоборот — зовёт, привозит Серёжку, понимает, что я бабушка и внука люблю.

А Алина на горизонте не появляется. Ни у Димы, ни у меня. После того как я её выставила — пропала. Где она, с кем, как живёт — не знаю. Сына своего, по-моему, и не навещает толком. Устраивает личную жизнь, которая ей всегда была дороже ребёнка.

Мне горько. Очень. Это же моя дочь. И мой внук. И вся семья разлетелась вдребезги. Я сижу иногда и думаю — где я недоглядела, где не так воспитала, что выросла такая, которой на родного сына плевать, а на мать и подавно.

Но что сделано, то сделано. Я не жалею, что вызвала Диму, — он меня, можно сказать, спас. Не жалею, что выступила в суде, — я сказала правду. Не жалею, что выставила Алину, — иначе она бы и дальше ездила на мне, пока бы меня в могилу не свела.

Серёжке с отцом лучше. Это главное. У ребёнка будет нормальная жизнь — с тем родителем, которому он не безразличен. А не с матерью, для которой он обуза между гулянками.

Внука я вижу часто. Он ко мне бежит, обнимает, зовёт бабушкой. Дима не против, привозит. И в эти моменты мне и тепло, и горько разом. Тепло — потому что внук рядом, любит меня. Горько — потому что его мать, моя дочь, всё это потеряла сама. По своей воле. Променяла сына и мать на «личную жизнь».