- Она что, специально клопов развела?! Можно было потерпеть неделю, не развалилась бы! - орал муж

Мы с Егором в браке почти три года. Хорошие три года, если честно — без громких скандалов, без битья посуды, без «собирай вещи и уходи». Обычная молодая семья, малогабаритная однушка в ипотеку, планы на ремонт и когда-нибудь — на детей.

Свекровь свою я видела один раз. На свадьбе. Вера Павловна произвела впечатление абсолютно нормальной женщины: ухоженная, трезвая, поздравила нас красиво, подарила набор постельного белья и конверт. Мы даже мило поболтали у фуршетного стола о том, какой Егорка в детстве был непоседа. Она живёт в другом городе — двадцать часа на поезде — и как-то так вышло, что за три года мы ни разу к ней не съездили.

Я, если честно, пару раз предлагала. Егор отмахивался: «Да ладно, созвонимся лучше», «Там делать особо нечего», «На майские точно съездим» — и майские проходили за майскими. Я не настаивала. Мало ли какие у них отношения, в чужую семью со своим уставом лезть не хотелось.

А тут — командировка. И именно в тот город.

— О, так ты у мамы остановишься! — сразу оживился Егор. — Она будет рада. И на гостинице сэкономишь.

Поезд, такси, обшарпанная пятиэтажка на окраине. Ну, дом как дом, не всем же в новостройках жить. Поднимаюсь на третий этаж.

Вера Павловна открыла дверь, и меня накрыло.

Сначала — запах. Тяжёлый, многослойный: кошачья моча, сигаретный дым, въевшийся в стены за десятилетия, и что-то ещё, затхлое, сырое. Я улыбнулась, потому что уже занесла ногу через порог и отступать было некуда.

— Проходи, проходи, Машенька!

Я прошла.

Четыре кошки. Три собаки — две маленькие, непонятной породы, и одна побольше, с больными глазами. Кошки сидели на столе. Просто на обеденном столе, между чашками. Собаки крутились под ногами, одна из них описалась прямо при мне — Вера Павловна только отмахнулась: «Ой, Жулька старенькая уже, не обращай внимания».

— Чаю? — предложила свекровь, доставая чашку.

Чашка была... ну, она была мытая. Технически. Но такая засаленная по краям, будто её мыли холодной водой без моющего средства лет пять. Я взяла — и почувствовала под пальцами жирную плёнку.

— Спасибо, Вера Павловна, я попозже...

Она курила прямо на кухне. Пепельница — переполненная консервная банка — стояла на подоконнике рядом с горшком засохшего растения.

А потом она показала мне комнату, где я должна была спать.

— Ты только, Маш, на всякий случай — у нас клопы завелись. Я травила, но они живучие, заразы. Ты футболку с длинным рукавом надень на ночь, меньше покусают.

Она сказала это буднично. Как будто предупредила, что горячую воду отключили.

Клопы.

Я стояла посреди этой комнаты — с продавленным диваном, с засаленной подушкой в пятнах, с ковром, который, кажется, помнил ещё Ленина вертикальным — и понимала, что не могу здесь остаться. Физически не могу. У меня неделя командировки. Мне работать, на встречи ходить, с людьми общаться. Я не могу прийти на переговоры искусанная клопами, провонявшая кошками и сигаретами.

— Вера Павловна, — я старалась, чтобы голос не дрожал, — мне только что позвонили с работы. Там накладка вышла, нужно срочно быть ближе к офису, они мне гостиницу рядом забронировали. Простите, что так получилось.

Ложь была кривая. Вера Павловна, кажется, всё поняла — что-то мелькнуло в её глазах, — но виду не подала.

— Ну, раз надо, так надо. Забегай хоть на чай.

— Обязательно, — пообещала я, уже зная, что не забегу.

Егору я позвонила из такси.

— Ты где?! — его голос в трубке был такой громкий, что водитель покосился в зеркало.

— Еду в гостиницу.

— Какую гостиницу?! Ты же у мамы должна быть!

Я попыталась объяснить. Про запах. Про животных. Про липкие полы и жирные чашки. Про клопов, в конце концов.

— И что?! — Егор орал так, будто я ему сообщила, что ограбила банк. — Она что, специально клопов развела?! Это мама, Маша! Моя мама! Можно было потерпеть неделю, не развалилась бы!

— Ты понимаешь, что ты её обидела?! Она готовилась, ждала тебя, пироги пекла — а ты сбежала через полчаса с какой-то нелепой отмазкой про работу! Она же не дура, она всё поняла!

— А что я должна была сказать? «Извините, у вас грязно, я ухожу»?

— Ты должна была остаться! Из уважения! Это проявление уважения к семье, понимаешь?!

Нет. Я не понимала.

Я не понимала, почему должна терпеть антисанитарию ради «уважения». Я не понимала, почему забота о собственном здоровье — это оскорбление. Я не понимала, почему Егор, который за три года ни разу не рвался навестить маму, вдруг так яростно защищает её от меня.

— А ты сам-то когда последний раз у неё был? — спросила я.

Егор замолчал. Потом буркнул:

— Это другое.

— Чем другое?

— Приедешь — поговорим.

Сейчас сижу в гостинице. Чистая кровать, белые простыни, пахнет кондиционером и свежестью. Командировочные я, конечно, потрачу свои — но хотя бы высплюсь без укусов.

Думаю о том, что ждёт меня дома.

Егор не из тех, кто быстро остывает. Он будет вспоминать этот «побег» долго. «Ты мою маму обидела» станет аргументом в каждой ссоре на годы вперёд. И я даже не знаю, как объяснить ему, что дело не в его маме.

Мне искренне жаль Веру Павловну. Она, похоже, одинока, и эти семь животных — её семья. Она, может, и рада бы навести порядок, да сил нет, или здоровье не то, или просто глаз замылился и она не видит того, что вижу я. Я её не осуждаю.

Но жить в этом — даже неделю — я не могу.

А ещё я думаю: почему Егор так орал? Он же знает, какая у мамы квартира. Не может не знать. Он там вырос. И он три года находил отговорки, чтобы не ехать.

Может, он орал не на меня?

Может, он орал на себя — за то, что давно не был. За то, что мама живёт так, а он ничего не делает. За то, что проще закрыть глаза и не видеть, а тут я приехала и увидела всё за него.

А теперь ему стыдно. И этот стыд превращается в злость на меня.

Не знаю.

Знаю только, что домой возвращаться страшно. И что эта командировка показала мне что-то важное — не про свекровь. Про Егора. Но будем как-то разговаривать, что-то решать. 

И перед свекровью мне, конечно, стыдно, но я не знаю, что сейчас делать. Врать ей не хочется, а говорить правду - ещё хуже, как мне кажется.