Отказалась выслуживаться перед матерью за квартиру

Мне тридцать. У меня есть старшая сестра Инна, ей тридцать два. И еще у нас есть мама. До недавнего времени я бы сказала, что у нас есть семья. Крепкая, дружная, закаленная горем. Отец погиб в автокатастрофе шесть лет назад, и это несчастье спаяло нас троих в монолит. Мы стали друг для друга опорой, жилеткой и кошельком в одном лице. Мы с Инной, две взрослые девицы, тащили на себе лямку ипотечных накоплений, а мама… мама была нашим тылом. Тем тихим, уютным островком, куда всегда можно было прибежать, уткнуться в плечо и услышать, что все будет хорошо.

Наша жизнь походила на марафон. Две беговые дорожки, стоящие рядом. На одной я, на другой – Инна. Мы бежали к одной цели – собственному углу. Своей маленькой крепости, где не будет хозяев, повышающих аренду ко всему придирающихся.

Мы работали на износ. Я – в IT-компании, до одури вглядываясь в строки кода, Инна – в логистике, жонглируя поставками и таможенными декларациями. Каждая копейка шла в «кубышку». Отпуск? Только на даче у мамы. Новое платье? Только если на старом появилась дыра, которую уже не заштопать. Ресторан? Наш ресторан назывался «мамина кухня», и это были самые вкусные ужины на свете.

Мама жила в нашей старой трёшке, где мы выросли. Мы приезжали каждые выходные, привозили продукты, делали уборку. Инна пекла свой фирменный яблочный пирог, я чинила вечно барахлящий компьютер. Мама встречала нас с улыбкой, немного уставшей, но искренней. Она переживала за нас, за то, что мы «гробим молодость ради этих бетонометров».

– Девочки, ну зачем вам так надрываться? – вздыхала она, разливая чай. – Жили бы, радовались. – Мам, мы и радуемся, – отвечала Инна. – Просто наша радость пока что выглядит как строчка в банковском приложении. – Вот будет у нас по своей квартире, тогда и заживем, – вторила я ей.

И мама снова вздыхала. В этих вздохах не было упрека, только любовь и беспокойство. Все было… нормально. Стабильно. Предсказуемо. А потом, как это обычно бывает в жизненных историях, прозвенел звонок, который перевернул все с ног на голову.

Умерла мамина тетка, баба Лида. Старенькая, одинокая, жившая на другом конце города. Мы с Инной ее почти не помнили, видели пару раз в глубоком детстве. И вот, эта самая баба Лида, о которой вспоминали раз в год на Новый год, оставила маме в наследство свою двухкомнатную квартиру.

Первой реакцией был шок. Потом – робкая, ошеломленная радость. Не за себя – за маму. Но где-то в глубине души, признаюсь честно, мелькнула и эгоистичная мысль: «А вдруг?..»

В тот вечер мы собрались у мамы. Обсуждали, что делать с этим внезапным богатством. Мама, еще не отошедшая от новости, рассуждала здраво и логично.

– Продать ее надо, девочки, – говорила она, помешивая сахар в чашке. – Зачем мне две квартиры? Мне и в этой-то просторно. А деньги поделим на троих. Вам на первые взносы как раз хватит с лихвой, да и мне на старость копеечка будет.

Мы с Инной переглянулись. Это было даже больше, чем мы могли мечтать. Подарок судьбы, который сокращал наш марафон до спринтерской дистанции. Мы обняли маму, благодарили ее, говорили, какая она у нас замечательная. И это была чистая правда. В тот момент она была именно такой.

Но потом что-то сломалось. Процесс вступления в наследство – дело небыстрое. Прошел месяц, другой. И я начала замечать в маме перемены. Сначала это были мелочи. Новый, чуть покровительственный тон. Какие-то странные намеки. Она будто примерила на себя новую роль, и эта роль ей чертовски понравилась. Роль вершительницы судеб.

Сначала она отказалась от идеи продажи.

– Знаете, девочки, я подумала, – заявила она однажды по телефону. – Продавать – это как-то неправильно. Память все-таки. Решила, что буду ее сдавать. Мне прибавка к пенсии, а вам спокойнее, что у мамы деньги есть.

Мы с Инной не возражали. Логика в этом была. Если у мамы появится стабильный доход, мы сможем меньше за нее волноваться, меньше помогать финансово, а значит – больше откладывать себе. 

Настоящий ад начался, когда мама получила на руки все документы. Она будто надела на голову невидимую корону. Власть, даже такая, крохотная, местечковая, ударила ей в голову, как дешевое шампанское. Она начала игру. Мерзкую, унизительную игру под названием «Заслужи мамину квартиру».

Первый звоночек прозвенел, когда я не смогла приехать в воскресенье, потому что на работе был аврал.

– Понятно, – холодно сказала мама в трубку. – У тебя работа. А вот Инночка нашла время, приехала, всю дачу мне прополола. Старается девочка. Видит, наверное, свое будущее.

Я опешила.

– Мам, ты о чем? Какое будущее? – Такое, Вика, такое. Квартира-то одна. А дочерей у меня две. Надо же как-то решать, кто из вас ее больше достоин.

Это было только начало. Теперь каждый мой или Иннин поступок теперь рассматривался под микроскопом и оценивался по шкале «достоинства квартиры». Инна позвонила узнать, как дела? «Какая заботливая дочь, не то что некоторые, кому и мать не нужна». Я привезла дорогие лекарства? «Ну, на это денег не пожалела, молодец. Хотя твоя сестра и без лекарств умеет порадовать, пирог вот испекла».

Мама упивалась своей властью. Она звонила мне и рассказывала, какая Инна молодец. Звонила Инне и пела дифирамбы мне. Она стравливала нас, заставляя конкурировать за ее одобрение, которое внезапно стало стоить три миллиона рублей – или сколько там стоила та проклятая «двушка».

Я продержалась месяц. Месяц я пыталась делать вид, что ничего не происходит. Пыталась говорить с мамой, взывать к ее разуму. Но натыкалась на стену из самодовольства и нравоучений. Она не слышала меня. Она видела перед собой лишь объект для манипуляций.

Развязка наступила в один из вечеров. Я вернулась с работы выжатая как лимон. Весь день я отбивалась от нападок начальника, а в голове стучала одна мысль: нужно внести очередной платеж за аренду. И тут зазвонил телефон. Мама.

– Вика, привет. Слушай, я тут подумала, в той квартире ремонт бы не мешало сделать, прежде чем сдавать. Обои переклеить, побелить потолок. – Мам, найми рабочих, я дам денег, – устало ответила я. – Зачем рабочих? – в ее голосе прозвучали ледяные нотки. – У меня две дочери. Инна уже согласилась на выходных приехать, помочь. Сказала, что для будущего семейного гнездышка ничего не жалко. А ты?

И в этот момент мое терпение лопнуло. Вся усталость, все унижение, вся обида за ту, прежнюю маму, которую у нас украла эта квартира, вырвались наружу.

– Знаешь что, мама? – я старалась говорить спокойно, но голос дрожал от гнева. – Подавись ты этой квартирой. На том конце провода повисла оглушительная тишина. – Что?.. Что ты сказала? – Я сказала: подавись. Своей квартирой, своим ремонтом и своим будущим гнездышком. Я в этом цирке участвовать не собираюсь. Мне не нужны твои подачки, заработанные унижением. Я не буду бегать перед тобой на цыпочках и выслуживаться, чтобы ты меня осчастливила. Даже перед тобой, мама. Поняла?

Я бросила трубку. Руки тряслись. Сердце колотилось где-то в горле. Я села на пол прямо в коридоре и разревелась. Не от жалости к себе. От горечи. Я только что, по сути, отказалась от матери. От той новой, чужой матери, в которую она превратилась.

Вечером позвонила Инна. – Вика, ты с ума сошла? Зачем ты так с ней? Она плачет, давление подскочило. – А когда она нас стравливала, у нее давление не скакало? Инна, очнись! Она играет нами! Ты правда готова плясать под ее дудку ради этой квартиры? Выслуживаться, унижаться, соревноваться со мной? – Ну… не так уж и унижаться… Она же мама… Может, она просто не знает, как по-другому… И потом, это целая квартира, Вика! Ты понимаешь, что ты сейчас выкинула?

Я поняла, что она меня не поймет. Или не захочет понять. Соблазн был слишком велик. – Инна, это твой выбор. Хочешь – пляши. Выигрывай свой приз. А я умываю руки. На свою квартиру я заработаю сама. Может, на пять лет позже. Может, она будет меньше. Но она будет моей. Честно заработанной. А не выслуженной, как кость.

С тех пор прошло два месяца. Я с матерью не разговариваю. Она периодически звонит, но я не беру трубку. Пару раз она писала сообщения. Все в том же духе. «Инна приезжала, привезла мне новый чайник. Заботливая. А ты из-за своей гордыни так и останешься по съемным углам мыкаться. Подумай, пока не поздно. Дверь еще не закрыта».

Я читаю эти сообщения и удаляю. Мне не больно. Мне пусто. Я оплакала нашу семью в тот вечер, когда сидела на полу в коридоре. Теперь я просто иду дальше.

Я не знаю, чем закончится эта история для Инны. Получит ли она свою «награду». Мне, по большому счету, все равно. Ее путь – это ее путь. Мой – здесь, на моей съемной кухне, с чашкой дешевого кофе и открытым на ноутбуке сайтом с новостройками. Я смотрю на планировки, считаю платежи и впервые за долгое время чувствую не усталость, а азарт.