Папа уже потерял ногу из-за самолечения, но это его ничему не научило

Отец вытрепал мне все нервы так, что, кажется, уже седых волос больше, чем положено в мои годы. Сейчас лежит в больнице, звонит по пять раз в день. Схема одна и та же: сначала пожаловаться на докторов – «ничего не делают», потом поорать, что ему не становится легче, и закончить классикой: «зачем я вообще тебя послушал и лёг в эту больницу, дома было бы лучше».

Я уже и сама не рада, что настояла на его лечении, но объективно у отца были все шансы угробить себя окончательно. И если бы я в какой‑то момент не стукнула кулаком по столу, он бы точно долечился до летального исхода.

Отец у меня из тех людей, которые не любят ходить по врачам, зато являются фанатичными сторонниками самолечения.

Во время срочной службы в армии он прошёл какие‑то курсы санинструкторов. С тех пор искренне считает, что разбирается в медицине лучше любого терапевта в поликлинике. Хотя там никаким медицинским образованием даже и не пахло: выучил, как жгут накладывать, да как зелёнкой мазать – и уже «профессор».

До развода моих родителей мама ещё как‑то держала эту его «духовную медицину» под контролем. Она следила за его здоровьем: буквально гоняла по врачам, если надо было, не давала отцу ставить над собой сомнительные эксперименты.

– Давай, дорогой, – говорила она тоном, который не предполагал обсуждений. – Сначала анализы сдашь, потом будешь банки ставить.

– Да что эти коновалы знают! Им лишь бы таблеток напихать, а у меня свой организм, я его знаю!

Но, как ни странно, когда мама прижимала его к стенке, он хоть и ворчал, но пил прописанные лекарства и ходил на процедуры. Давление мерил, таблетки от сердца принимал, зубы лечил, а не прикладывал к щеке что‑нибудь «тёпленькое».

С годами, правда, его характер становился всё тяжелее. Он и раньше был упрямый, но после пятидесяти стал просто бетонным. С ним по любому поводу договариваться было уже почти невозможно: он всё знает лучше всех.

Мама в свои пятьдесят лет настолько задолбалась воевать с ним по каждому поводу – от «надень шапку» до «давай сделаем УЗИ» – что в итоге подала на развод.

Меня это решение не обрадовало, но я её понимала. У самой терпения на долгие беседы с папой не хватало уже давно. Иногда я уходила из дому, чтобы не слышать, как они третий час спорят о том, нужна ли ему операция на суставе или «ещё походит».

Они развелись, разъехались. К этому моменту я уже была взрослой, с работой, своей жизнью. Отношения с обоими я продолжала поддерживать – ездила то к маме, то к отцу.

Хотя в случае с отцом слово «нормальные» к отношениям подходит с натяжкой. Он человек своеобразный: может за чашкой чая обсуждать погоду и внезапно выдать что‑нибудь в духе «все врачи – убийцы», а потом обидеться, что я с ним не согласна.

– Твоего, – говорит, – Петровича забрали. Прямо на носилках выносили, бледный был, как простыня.

Соседка у него та ещё болтушка – любит приукрашивать и драматизировать, но откровенно врать не станет.

Пока я выясняла, в какую больницу его отвезли, пока туда доехала, пока нашла, у кого спросить, – вся извелась. Сердце в пятки, руки трясутся.

К отцу сразу попасть не смогла – он был после операции. В реанимации, подключённый ко всему, что только можно.

Оказалось, что отец где‑то поранил ногу. Как обычно, не придал значения. «Пустяки», «заживёт». Рана стала гноиться, но отец никуда не пошёл. Решил справиться своими силами:

– Я, – говорит, – в армии и не такое видел! Сейчас промою перекисью, йодом помажу – и всё будет.

Делал какие‑то примочки из трав, перевязки, чуть ли не хозяйственным мылом мазал. Ситуация, конечно же, ухудшалась: нога краснела, опухала, боль усиливалась.

Когда он понял, что уже не может толком ходить, а нога распухла, как бревно, да ещё запах появился, вот тогда‑то и перепугался. Вызвал скорую.

Я когда услышала про ампутацию, сначала даже не смогла осознать. Стояла в коридоре больницы, держалась за холодный подоконник и думала:

«Это мой отец. Который всегда был сильным, самостоятельным. И вот он лежит без ноги… потому что считал себя умнее врачей».

Как отец очухался и стал осваиваться с новыми реалиями – костыли, инвалидность, оформление документов, – он сразу начал бубнить.

– Ногу явно можно было сохранить, – повторял он всем, кто попадался под руку. – Просто врачи заморачиваться не захотели. Им проще отрезать и списать, чем с одной ногой возиться.

– Пап, – я уже тогда пыталась вернуть его в реальность, – тебя с того света вытащили. Если бы ещё немного потянул, ты бы вообще помер от заражения крови. Ты сам виноват, что сразу к врачу не пошёл.

А он мне:

– Вот потому и не пошёл! Отрезали бы мне эту ногу раньше, что бы изменилось? А так я хоть попытался вылечиться сам!

Логика, конечно, удивительная: лучше рисковать жизнью, чем вовремя обратиться к специалисту.

Жизнь его ничему не учит, что показала следующая история.

Недавно он сам мне позвонил. Голос какой‑то странный, сиплый, нос заложен:

– Приезжай, – говорит. – Меду привези. Худо что‑то мне, кашляю.

Я сразу насторожилась.

– Пап, ты заболел? Температура есть?

– Да так, – отмахивается. – Простыл. Мёдиком полечусь и всё, не впервой.

Когда я к нему приехала, мне стало нехорошо уже с порога.

Он сидел в кресле, побледневший, дышит с сипением, кашляет тяжело, аж до синевы в губах, пот выступил. Цвет лица серо‑зелёный, глаза мутные.

– Пап, – говорю, – ты что творишь?

– Да ничего, – машет рукой. – Сейчас медку с лимончиком – и отойду.

Я даже спорить не стала. Сразу достала телефон и стала звонить в скорую.

Отец возмущаться начал, разорался:

– Никуда я не поеду! Хватит меня по больницам таскать, там только и знают, что отрезать и колоть!

Я была на таких нервах, что впервые в жизни на него наорала:

– Заткнись, пожалуйста, и сиди ровно!

Он аж обалдел и притих. Видимо, шок от того, что тихая, удобная дочь повысила на него голос, подействовал лучше таблеток.

– Собирайтесь, батенька. Вам в больницу надо, гулять будете потом.

Он пытался отказаться, но уже не так уверенно. Я стояла рядом и не дала ему устроить очередной «не поеду, и всё».

– Либо вы его сейчас забираете, – сказала я, – либо я тут же пишу отказ от ответственности и пусть он дома помирает, как хочет. Мне уже сил нет за ним бегать.

Отец посмотрел на меня, помолчал и… дал себя увезти.

В больнице после обследования диагностировали двустороннее воспаление лёгких.

Д вустороннее. И это он хотел лечить мёдом и припарками из картошки!

Сейчас ему делают уколы, ставят капельницы, дают таблетки по схеме. Врачи ходят, медсёстры бегают, делают всё как положено.

А отец звонит и жалуется:

– Мне не становится легче. Вон сосед по палате уже ходит, а я всё лежу. Зачем я вообще сюда лёг? Дома было бы лучше: попил бы травок, помазал бы грудь барсучьим жиром – и ничего! Они тут только деньги государственные тратят, а толку ноль!

Я так задолбалась слушать это нытьё, что иногда просто не беру трубку с первого раза.

Но понимаю: если я перестану хотя бы немного «подрыкивать» на него и держать в узде, он просто соберёт свои вещи, зарычит на врачей, подпишет отказ и уползёт домой. А там уже залечится до конца, и я буду стоять у его гроба и думать, что могла ещё раз настоять.

Взрослый человек, за шестьдесят, а ведёт себя хуже ребёнка. Ребёнку хотя бы объяснить можно, что нельзя трогать горячее утюг. А этому – двадцать лет объясняем, что к врачу надо ходить вовремя, а не тогда, когда уже отрезают.

Зла на него не хватает. Но он всё равно мой отец. И пока у меня есть силы и терпение, я буду продолжать его тащить, ругаться, звонить в скорую. Потому что иначе, кажется, его уже ничто в этом мире не остановит – кроме, разве что, уже закрытой крышки гроба.