Переехала к родителям и отец решил, что мне опять пятнадцать лет

Мне двадцать восемь, и последние лет шесть я живу одна. Своя съёмная квартира, работа, сама за всё плачу и давно привыкла ни перед кем не отчитываться.

А тут хозяйка моей квартиры решила её продавать. Огорошила меня в середине месяца: Кристиночка, съезжай, покупатель нашёлся. Я заметалась, стала искать новое жильё, но за две недели ничего приличного не подвернулось — то дорого, то дыра, то на краю города. И родители предложили пожить пока у них. Комната свободная есть, оставшаяся с моего детства. Поживи, говорят, пару месяцев, или пару лет, заодно на первый взнос подкопишь, чего по чужим углам мыкаться.

Я с благодарностью согласилась. И правда, удобно же: и крыша над головой, и денег не тратить, и родные рядом. Сразу, правда, предупредила по-честному:

Мама покивала, папа тоже вроде не возражал. Первые дни всё шло спокойно.

А потом папа решил, что мне снова пятнадцать.

Куда собираешься? С кем? Во сколько будешь? Задержусь на полчаса — звонок: ты где, почему не дома. Утром за завтраком допрос: во сколько вчера легла, что так поздно. Я поначалу отвечала спокойно, думала, соскучился человек, волнуется, шесть лет меня дома не было. Папа у меня вообще-то не деспот, по-своему любит, в детстве и на рыбалку брал, и с уроками сидел. Просто он из тех, у кого в голове раз и навсегда отложилось, что дочь — это его забота и его собственность, сколько бы ей ни стукнуло. Маме я пожаловалась, а она своё:

Ну ладно, переживает. Терплю, не чужие же люди, да и живу у них.

Но однажды я возвращаюсь от подруги, половина двенадцатого всего. Открываю дверь своим ключом, а на кухне свет горит и папа сидит, меня караулит.

— Пап, — отвечаю, — мне двадцать восемь лет. Я сама решаю, во сколько мне возвращаться.

— Пока живёшь в моём доме, будешь жить по моим правилам, — отрезал он.

— А какие правила-то я нарушила? Я никого не разбудила, гостей не привела, пришла тихо, своим ключом открыла. В чём провинилась?

Но у папы своя логика. Приличной девушке, по его разумению, после десяти вечера на улице делать нечего. В двадцать первом веке, в двадцать восемь лет. Я даже спорить не стала, махнула рукой и ушла спать.

Я заранее, по-человечески, предупреждаю:

— Пап, я сегодня после работы в кино. Фильм длинный, вернусь часов в одиннадцать.

— В десять чтоб была дома, — говорит.

— Пап, фильм в десять только заканчивается. Я не побегу с середины сеанса. Вернусь как вернусь.

Он насупился, но промолчал. А я и подумать не могла, что он задумал.

Прихожу около одиннадцати. Вставляю ключ, замок открывается, а дверь нет. Ещё раз — никак. Дёргаю дверь — заперто изнутри на засов. Отец закрыл дверь так, чтобы я не вошла.

Я сначала не поверила. Думала, заклинило замок, прокручивается, с ним такое бывает. Подёргала ещё, покрутила ключ так и эдак. Нет, заперто намертво, изнутри. Позвонила в дверь. Тишина. Ещё раз, ещё, уже подольше держу кнопку. Стою в подъезде, одиннадцать вечера, в куртке нараспашку, телефон в руке, а за дверью явно не спят — свет в окнах видела, телевизор бубнит, шаги слышны. И мне не открывают. Соседка сверху вышла мусор выносить, посмотрела на меня странно: взрослая девка трезвонит в собственную квартиру среди ночи. Мне аж неловко стало перед ней.

— Я тебя предупреждал про правила, — говорит через дверь, прежде чем открыть.

— Ты что творишь?! — говорю, как вошла. — Ты родную дочь ночью в подъезде решил оставить? Ради чего? Ради урока какого-то?

— Надо было слушаться с первого раза, — спокойно так отвечает. — Сама виновата. В следующий раз вообще не пущу.

Мама выглянула из комнаты, залепетала что-то примирительное, но я её уже не слушала. Ушла к себе, легла и до утра почти не спала. Лежала и думала: мне двадцать восемь, я зарабатываю, я взрослый человек, а меня родной отчитывает меня, как нашкодившего подростка. И не стыдно ему ни капли.

Наутро я открыла все сайты с арендой и стала искать что угодно. Пусть дороже, пусть меньше, пусть дальше — лишь бы своё, где я хозяйка и где никто не будет ставить условия, во сколько мне приходить.

Через неделю нашла. Так себе вариант, и по деньгам кусается, но мне было уже всё равно. Начала собирать вещи.

Мама ходила за мной по пятам, уговаривала:

— Крис, ну куда ты? Папа же просто строгий, он любя. А на съёмную опять такие деньги уйдут, зачем?

— Мам, — говорю, укладывая чемодан, — я лучше буду платить за своё жильё, чем в двадцать восемь лет отпрашиваться в кино и стоять под закрытой дверью, потому что отец решил меня повоспитывать. Это не про деньги.

Папа всё это наблюдал молча. А когда я выносила последний чемодан в коридор, не выдержал:

— Ещё вспомнишь, как хорошо у родителей жилось. Бесплатно, между прочим. На всём готовом. Ведёшь себя как обидчивый ребёнок.

Я поставила чемодан, повернулась к нему.

— Знаешь, пап, за этот месяц я как раз прекрасно вспомнила. Вспомнила, почему шесть лет назад так рвалась от вас съехать.

Подхватила чемодан и пошла к лифту. Мама стояла в дверях, папа за её спиной. Лифт приехал, я закатила чемодан, нажала первый этаж.

Уже месяц живу отдельно. Ощущение такое, будто из подземелья выбралась на свежий воздух. Мама всё ещё уговаривает вернуться, чтоб деньги не тратить, отец обиженно со мной не общается, мол, - готова деньги на ветер швырять, а я не собираюсь ничего менять. 

Лучше я буду чужим людям за квартиру платить, чем тратиться на таблетки, которые мне точно понадобились бы, останься я жить с родителями.