Племяннику 13 лет и он ворует у родни, а сестра всё твердит "перерастёт"

Я знала, чем всё закончится, ещё три года назад. Когда Дима, десятилетний пацан, стащил у бабушки пятьсот рублей из кошелька. Бабуля заметила, подняла шум, Настька орала, что её сына оговаривают. Дима стоял с красным лицом, мялся, но деньги так и не вернулись. Настя сказала тогда: "Он маленький, не понимает". Маленький. В десять лет.

Сейчас Диме тринадцать, и он уже не краснеет. Смотрит прямо в глаза, когда его ловят. Ухмыляется даже. А Настька продолжает своё: "Перерастёт, все через это проходят, вы просто к нему придираетесь".

Последний раз он утащил у меня золотые серьги. Мамины, между прочим. Я их берегла, носила по праздникам. Положила на столик в ванной, пока гостей встречала — Настя с Димкой на выходные приехали. Через час серёжек не было.

— Дим, ты в ванную заходил? — спрашиваю спокойно, хотя внутри уже всё кипело.

— Заходил, — он даже не напрягся. Телефон листает, на диване развалился.

— Серьги мои не видел? Золотые, с камушками?

— Нет, — даже не поднял глаза.

Я обыскала всю квартиру. Серёжек нет. Зашла к Насте на кухню, где она чай пила.

— Нам надо поговорить.

— О чём? — она уже насторожилась. Знает прекрасно, о чём.

— У меня пропали серьги. Мамины. Золото.

— И что? — она поставила чашку так резко, что чай плеснул на стол. — Ты опять моего ребёнка обвиняешь? Может, сама потеряла?

— Настя, я их только что сняла. Они лежали в ванной. Кроме Димы туда никто не заходил.

— Да пошла ты! — она вскочила, лицо красное. — Достали уже! Вы все на него наезжаете! Я одна ребёнка поднимаю, мне и так тяжело, а вы только и умеете, что обвинять!

Этот её козырь. "Одна ребёнка растит". Мужик её свалил, когда Димке два года было, это факт. Но это не индульгенция на всю оставшуюся жизнь. Миллионы женщин одни детей растят, и дети нормальными вырастают.

— Настя, я не наезжаю. Я констатирую факт. Серьги пропали. Это уже не первый раз.

— Ничего не пропало! Ты их потеряла! И вообще, мы уезжаем!

Они уехали через полчаса. Дима собирал вещи и улыбался. Улыбался, сволочь маленькая. Серьги я так и не нашла. Хотя перерыла всё.

Через неделю мне позвонила тётя Лена, мамина сестра.

— Свет, у меня часы пропали. Те, что муж подарил. Настька с Димкой в воскресенье приезжали.

Я не удивилась.

У дяди Серёжи пропали деньги из куртки — три тысячи. У бабушки снова из кошелька. У двоюродного брата Андрея — наушники дорогие. Все знают, кто берёт. Все видели, все понимают. Но Настька стоит стеной.

Я пыталась говорить с ней по-человечески. Приехала к ним, без свидетелей, без эмоций.

— Настюш, давай спокойно. Я не хочу ругаться. Просто послушай меня.

Она сидела на кухне, курила. Дима в комнате в игрушки рубился.

— Слушаю, — процедила она.

— Дима берёт чужое. Это факт. Уже три года как минимум. Сначала по мелочи, теперь всё серьёзнее. Это не нормально.

— Все дети так делают.

— Нет, Настя. Не все. И если делают, то родители это пресекают. А у тебя система. Понимаешь? Он это делает постоянно, осознанно, методично.

— Перерастёт.

Я вздохнула. Господи, дай терпения.

— Не перерастёт. Только хуже будет. Его надо к психологу сводить. Может, у него какие-то проблемы, может, ему помощь нужна. Клептомания бывает, это болезнь.

— Ты моего сына больным называешь?! — она вскочила, окурок швырнула в раковину.

— Я говорю, что ему нужна помощь! Специалист должен посмотреть, что происходит!

— Ничего не происходит! Это вы все на него давите, вот он и нервничает! Вы его вором называете, унижаете!

— Мы его вором называем, потому что он ворует!

— Вон из моего дома!

Я ушла. Бесполезно.

Семейный совет собрали без Насти. Бабушка, тётя Лена, дядя Серёжа, я, Андрей. Сидели, думали, что делать.

— Может, опеку вызвать? — предложила тётя Лена. — Пусть посмотрят, как она его воспитывает.

— Только хуже сделаем, — бабушка покачала головой. — Настька совсем с ума сойдёт, а Димке клеймо на всю жизнь.

— Он себе сам клеймо ставит, — сказал дядя Серёжа. — В тринадцать лет так нагло воровать. Знаете, что он мне сказал, когда я его с деньгами поймал? "Докажите". Вот так, смотрит в глаза и говорит: "Докажите".

— Мы пробовали по-хорошему, — я развела руками. — Настя не слышит. Она в позиции отрицания. Для неё признать, что у сына проблемы — значит признать, что она плохая мать.

— Так она и есть плохая мать, — отрезал Андрей. — Если позволяет ребёнку так себя вести.

Бабушка заплакала. Она вообще из-за этой истории постоянно плачет. Переживает и за Диму, и за Настю.

— Что же делать-то? Он же пропадёт.

— Бабуль, мы не можем сделать ничего, — я обняла её за плечи. — Пока Настя не признает проблему, ничего не изменится. А она не признаёт.

— Он статью себе заработает, — тихо сказал дядя Серёжа. — По малолетке ещё. Вот увидите.

Мы все понимали, что он прав.

Прошло полгода. Дима продолжал. Уже не только у родни — у одноклассников тоже начал тащить. Телефон украл у соседа по парте. Те родители поднимали шум, хотели в полицию идти. Настька рыдала, упрашивала, деньги за телефон вернула. Дима две недели сидел тихо, а потом снова началось.

Я перестала приглашать их к себе. Прямо сказала Насте:

— Пока ситуация не изменится, не приезжайте. Я устала терять вещи.

— Да пошла ты со своими вещами! — заорала она в трубку. — Тебе вещи важнее племянника!

— Мне важен племянник, — я говорила медленно, чётко. — Поэтому я и прошу тебя свозить его к специалисту. Ему нужна помощь. А ты её не даёшь.

— Не учи меня жить! — и она бросила трубку.

Мы не общались три месяца. Потом позвонила бабушка, попросила приехать. Я приехала. Настя там была, с Димой. Неловко так сидели, молчали.

— Ну, помиритесь уже, — бабушка суетилась. — Вы же сёстры.

Я посмотрела на Диму. Он вырос, вытянулся. Четырнадцать уже почти. Сидел, уткнувшись в телефон — новенький айфон, кстати. Интересно, откуда у Насти деньги на такой телефон при её зарплате?

— Привет, Дим, — сказала я.

— Привет, — он даже не поднял глаз.

Настя сидела с кислым лицом. Типа пришла, раз бабушка попросила, но довольна этим не была.

Мы попили чай. Поговорили ни о чём. Я уехала. Ничего не изменилось.

Сейчас Диме тринадцать с половиной. Настя продолжает его защищать от всего мира. Он продолжает воровать — это уже даже не обсуждается, это данность. Вся семья просто держит ценные вещи подальше, когда они приезжают. И деньги прячут. И телефоны не выпускают из рук.

Это убивает бабушку. Она так мечтала о внуках, а теперь боится одного из них в дом пускать.

Это разрушило нашу семью. Мы раньше все вместе собирались, праздники отмечали. Теперь Настю с Димой отдельно зовут, или вообще не зовут. Потому что никто не хочет потом обнаружить пропажу и снова слушать, как Настя орёт про то, что одна ребёнка растит.

Я думаю об этом часто. Как можно так любить человека, что перестаёшь видеть реальность? Настя любит Диму — это бесспорно. Но её любовь слепая, разрушительная. Она не помогает ему, она губит. Потому что рано или поздно он украдёт не у бабушки, а в магазине. Или у чужих людей. И тогда будет не семейный разбор полётов, а протокол. И статья.

Ему тринадцать. Ещё чуть-чуть до уголовной ответственности. Интересно, успеет ли Настя прозреть за это время? Или она и тогда будет кричать, что все вокруг виноваты, только не её мальчик?

Я больше не пытаюсь достучаться. Устала. Сказала всё, что могла. Предлагала помощь — психолога, деньги на специалистов, готова была сама с Димой ездить на консультации. Настя отказалась от всего. Значит, это её выбор. И его последствия — тоже её ответственность.

Мне жаль Диму. По-настоящему жаль. Потому что он не родился вором. Его сделали таким — равнодушие матери, отсутствие границ, безнаказанность. Ему нужна была твёрдая рука и профессиональная помощь, а он получил вседозволенность и "перерастёт".

Не перерастёт. Я это знаю. Вся семья это знает. Кажется, даже Настя где-то глубоко внутри это понимает, просто боится признать.

А Дима? Он уже ничего не боится. Он знает, что мама всегда прикроет. Что бы ни случилось.

До поры до времени.