Поругавшись с мужем, я уехала в длительную командировку, где случилось страшное.

Лет до сорока я считала, что умею ждать. Терпеть, подстраиваться, откладывать своё «потом» в дальний ящик. Сначала ради мужа, потом ради ребёнка, потом потому, что «не время, ипотека, кредиты». А потом как‑то очнулась и увидела, что мне сорок два, я живу с мужчиной третий год, а моя жизнь по‑прежнему крутится вокруг чужих «планов на будущее».

Его зовут Алексей. Мы познакомились на корпоративе нашей сети супермаркетов: я тогда работала в отделе кадров, он – начальником складской службы. Через год после моего развода он переехал ко мне с чемоданом и телевизором.

– Маринка, – говорил он друзьям, – это тот редкий случай, когда не я кого‑то спасаю, а меня спасают.

Жили мы вроде неплохо. Я, он и моя дочь Светка, которой тогда было девятнадцать. Света скоро съехала в общежитие – университет, новая дружба, тусовки, молодость. Мы с Лёшей остались вдвоём в моей двушке в спальном районе.

За три года я не раз поднимала разговор о том, чтобы узаконить отношения. Не потому, что штамп в паспорте так уж нужен, а потому что возникало чувство: я ему «удобная женщина рядом», а не партнёр.

– Ну вот, – говорил Лёша, – сейчас не время. Кирилл из армии вернётся – надо будет подумать, где он жить будет. Не на вокзале же. Давай чуть позже?

Кирилл – его сын от первого брака. Мальчишка хороший, ничего не скажу. В армию ушёл аккурат в то лето, когда мы с Лёшей стали жить вместе.

Через год Лёша обещал:

– Вот Кирилл дембельнётся, устроится, там и сыграем свадьбу.

Кирилл дембельнулся, устроился в доставку, поселился с матерью.

– Сейчас у пацана работа нестабильная, – снова отодвинул разговор Лёша. – Надо ему помочь на ноги встать.

Следующей зимой была «нестабильность на рынке», потом «оптимизация штата», потом «лето, какая свадьба летом, все в отпусках». Весной – «давай после моего дня рождения». Осенью – «после Нового года».

А я всё слушала, кивала и думала: а когда во всех этих «после» настанет очередь моего желания?

В один из таких вечеров мы сидели на кухне. Я резала салат, Лёша листал ленту в телефоне.

– Лёш, – начала я аккуратно, – помнишь, ты говорил, что после Нового года мы всё решим?

Он поставил стакан с водой на стол как‑то резковато:

– Боже, Марин, ну сколько можно об этом? У меня на работе сейчас такой бардак, ты даже не представляешь. Новые регламенты, сокращения. Кирилл опять думает увольняться… Тебе лишь бы замуж выйти.

Я в очередной раз проглотила обиду.

– Просто ты всегда находишь причину подождать, – тихо сказала.

– А что, неправ? – вспыхнул он. – У нас и так всё нормально. Живём же. Что тебе этот штамп даст?

Экономию на налоге при продаже квартиры, возможность не быть «никем» юридически, если с ним что‑то случится, хотелось ответить. Но я только пожала плечами и замолчала.

Звонок от начальницы застал меня в середине рабочего дня.

– Марина Сергеевна, можете ко мне зайти? – голос Ирины Владимировны, нашей HR‑директора, был необычно серьёзным.

Я зашла в её кабинет – большой, с видом на реку. Ирина Владимировна сидела за столом, перед ней лежала какая‑то папка.

– Марина, – начала она, – вы у нас один из самых толковых специалистов. И у меня для вас… – она чуть улыбнулась, – неожиданное предложение.

Она рассказала, что в их филиале в Калининграде случился форс‑мажор: главный HR ушла в декрет раньше срока, искать нового в короткий срок сложно. Руководство решило отправить туда кого‑то «надёжного» из головного офиса.

– Срок – девять месяцев, – сказала Ирина Владимировна. – Официальная командировка, жильё оплачиваем, плюс надбавка к зарплате – полтора раза. Переезд за счёт компании, перелёты – тоже. Вам нужно будет руководить отделом, наладить работу, а потом, если захотите, можете вернуться в Москву – у нас как раз через год освобождается позиция зама.

Я сидела и чувствовала, как у меня по спине бегут мурашки. Калининград. Другой город, почти другая страна. Новой коллектив. Новый опыт.

– Я… – сглотнула. – Можно пару дней подумать?

– Конечно, – кивнула она. – Но сильно не затягивайте. К концу недели нужно дать ответ.

Вышла из кабинета будто не по коридору шла, а по облакам. В руках – листок с примерным расчётом командировочных, в голове – калейдоскоп картинок: я иду по набережной, я обустраиваю новую квартиру, я руковожу отделом.

И параллельно – мамино лицо: «Маш, ты там осторожней». Лёшин: «Ты чего, совсем, такой шанс отпустить?» И Светки: «Мама, тащи от жизни всё!»

Свету я поймала вечером у входа в общагу. Она вышла с хвостиком на голове и с пакетом лапши быстрого приготовления.

– Мам, ты чего тут? – удивилась. – Я тебе сейчас "Роллтон" не отдам.

– Мне твой "Роллтон" не нужен, – рассмеялась я. – Я хотела поговорить. Есть пять минут?

Мы сели на лавочку, поджав ноги. Весна была ранней, но холод ещё держался.

– Мне предложили работу в Калининграде, – выдохнула я. – На девять месяцев. Командировка.

Светка округлила глаза:

– Ого. И ты?

– Я… не знаю. Очень хочу. И очень боюсь.

– Папа что скажет? – автоматический вопрос.

Внутри что‑то ёкнуло:

– Я ещё не говорила.

– А что ты сама хочешь? – посмотрела Светка серьёзно.

Простой вопрос. А я лояльно орала себе годами, что хочу «чтобы всем было хорошо».

– Я хочу поехать, – честно ответила. – Хочу морской воздух, новые задачи, чувствовать, что я чего‑то стою как специалист. Но страшно Лёшу потерять.

Света вздохнула:

– Мам, если мужик может уйти от того, что ты поехала на девять месяцев в командировку, то он и так уйдёт. По другому поводу.

– Спасибо, дочь, – сказала я, и голос у меня почему‑то дрогнул.

Разговор с Лёшей я откладывала до последнего. В четверг утром, собираясь на работу, поняла: всё, дальше тянуть нельзя. Он сидел на кухне, ел омлет, листал новости.

– Лёш, – начала я, наливая себе кофе, – мне сделали предложение по работе.

– И что? – не поднимая глаз, спросил он.

– Поехать в Калининград на девять месяцев. Главным HR в филиале.

Он отложил вилку.

– В Калининград? – переспросил, будто я сказала «на Марс». – Ты серьёзно?

– Да. Жильё, надбавка, перспектива повышения потом.

Он помолчал, потом спросил:

– А как же мы?

– Вот об этом я и хочу поговорить, – кивнула. – Мне это важно. Для меня. Для карьеры, для ощущения, что я не просто бумажки перекладываю.

– Марин, – он потёр виски, – ну подумай. Девять месяцев — это почти год. Чужой город, ты там никого не знаешь, другая обстановка. А здесь у нас всё устаканилось.

– Что у нас устаканилось, Лёш? – не выдержала. – Мы живём как соседи по общежитию. Утром кофе, вечером телевизор, по выходным ты к сыну, я к маме. Свадьбу ты переносишь третий год. Все решения – «после».

Он вздохнул:

– Я же объяснял. Кириллу надо помочь, у него съёмная, у нас кредит за твою машину, на работе нестабильно. Сейчас не время рисковать.

– А у меня когда будет «время»? – спросила. – Мне уже сорок два.

Он посмотрел в сторону, потом неожиданно сказал:

– Если ты уедешь, я не знаю, что будет с нами.

Звучало как угроза. Или как честное признание?

В этот момент что‑то в груди перевернулось.

– Понимаю, – сказала я. – Но и оставаться, потому что ты не готов к переменам, я не буду. У меня до конца недели срок на ответ.

Он встал, ушёл в комнату, бросив через плечо:

– Делай как знаешь.

В пятницу я подписала приказ о командировке. В понедельник у меня был билет на самолёт.

Собирать вещи оказалось удивительно просто. Две больших сумки. В одну – одежда, в другую – документы, ноутбук, любимая чашка, несколько книг. Всё. Никаких сервизов от свекрови, никаких «на всякий случай».

– Мам, – Света приехала проводить в аэропорт, – ты уверена?

– Нет, – честно ответила я. – Но впервые за долгое время мне интересно, что будет дальше.

Лёша приехать отказался. Сказал, что «не переносит аэропорты». Поверила ему, хотя знала: просто не хочет смотреть мне в спину, когда я ухожу.

Самолёт оторвался от земли, и у меня в животе завибрировало. Не от страха полёта – от ощущения, что я отрываюсь от привычной жизни.

Калининград встретил мокрым снегом и ветром. Служебную квартиру мне выделили в новом доме на окраине: однушка, но светлая, с большим окном.

– Если что нужно будет – звоните, – сказал курьер из отдела недвижимости компании, передавая ключи. – Мебель по минимуму, но всё необходимое есть.

В первый вечер я ходила по пустой квартире и трогала стены, как будто проверяла: настоящие ли они. Потом разложила свои вещи, поставила любимую чашку на кухонную полку.

На работу вышла на следующий день. Филиал оказался живым – молодые менеджеры, шумный склад, свои микроконфликты и шутки.

– О, приехала «московская акула кадров», – пошутил один из директоров отделов.

– Посмотрим, кто кого, – ответила я в тон, и напряжение спало.

Первые недели прошли в бешеном ритме. Вникание в дела, знакомство с людьми, отчёты, собеседования. Я приходила вечером в свою пустую квартиру и падала на диван не от одиночества, а от усталости. Телефон лежал рядом, молчал. Я пару раз ловила себя на мысли: «Надо Лёше позвонить». Потом откладывала.

Он звонил первым через три дня.

– Как долетела? – сухо спросил.

– Нормально. Работаю.

– Я тут… в общем, думаю.

– Думай, – ответила. – У меня сейчас аврал.

Разговоры были короткими, ни к чему не обязывающими. Я чувствовала, как между нами образуется расстояние не только в тысячу километров, но и где-то внутри.

А потом началась тошнота.

Сначала я решила, что это из-за смены климата: морской воздух, другая вода, стресс. Но когда третий день подряд меня выворачивало по утрам, я купила тест в аптеке.

Две полоски проявились так быстро, что у меня закружилась голова.

Я села на край ванны, уставившись на эту маленькую полоску пластика. Сорок два года. Беременна.

Первое, что пришло в голову: «Ну конечно. Именно сейчас».

Второе – что делать?

Позвонить Лёше? Он обрадуется, я знала. Он хотел ребёнка «когда всё устаканится». Я вспоминала его фразу: «ты уедешь – не знаю, что будет». Если сказать, что беременна, он, наверное, скажет: «Возвращайся, будем растить».

А я… я не знала, хочу ли обратно в ту жизнь.

На работе я держалась, как могла..Через неделю стало хуже: появились боли внизу живота, ночью я проснулась от острой боли и липкого пота.

– Скорую! – только и смогла сказать дежурной по дому, когда дозвонилась.

В приёмном покое запах хлорки и медикаментов. Молодая врач‑гинеколог, взглянув на карточку, тихо сказала:

– Угроза прерывания. Вы устали, перенервничали?

Я усмехнулась:

– Можно и так сказать.

Переливание, капельницы, уколы. Лежать нельзя, сидеть нельзя, думать – тем более. Я смотрела в потолок и думала о том, что мой побег от привычной жизни, похоже, ударил туда, куда надо.

Через два дня врач тихо сказала:

– Мы сделали всё, что могли. Но… сохранить не получилось.

Я кивнула. Внутри было пусто. Не кричащая боль, не истерика. Пустота.

– Родственникам сообщать будем? – спросила медсестра.

– Нет, – ответила. – Пока нет.

В палате рядом кто‑то стонал, кто‑то плакал. Я лежала и думала о Лёше. О том, что, возможно, это был наш последний шанс. И я его упустила. Или судьба решила по‑своему? В этом моменте не было ни морали, ни знака свыше. Просто случилось.

Выписали меня через неделю. На улице было неожиданно тепло – апрель в Калининграде решил порадовать солнцем. Я шла до дома пешком и чувствовала, как ноги подкашиваются не от слабости, а от осознания: назад дороги уже нет.

Вечером позвонил Лёша.

– Марина, ты как? – спросил он. – Ты какая‑то… другая по телефону.

Я сделала глоток чая, почувствовала, как горячая жидкость обжигает горло.

– По‑разному, – ответила. – Тут много всего произошло.

– Возвращайся, – выпалил он вдруг. – Я… я готов. Поженимся, всё сделаем, как ты хотела. Ребёнка растить будем.

– Ребёнка не будет, Лёш, – сказала я. – Он не выжил.

Повисла тишина.

– Почему ты мне ничего не сказала? – голос его дрогнул.

– А что бы это изменило? – спросила я.

Он молчал долго.

– Я думал… – начал было, – что это знак. Что ты уехала, а жизнь тебе говорит: «оставайся».

– Жизнь ничего не говорит, Лёш, – устало произнесла. – Это мы сами себе сказки придумываем.

– Вернись, – почти прошептал он. – Я обещаю, больше никаких «потом».

Я закрыла глаза. Перед глазами встала наша кухня: скатерть в цветочек, его кружка, мои записки на холодильнике. Всё такое знакомое. И одновременно – как кадр из старого фильма.

– Я не могу, – тихо сказала. – Если я вернусь сейчас, я всегда буду знать, что вернулась не к тебе, а от страха быть одной.

Он выдохнул в трубку:

– То есть это всё?

– Я не знаю, Лёш. Может быть, нет. Может быть, когда‑нибудь мы сможем поговорить, как друзья. Но сейчас… мне надо научиться жить самой с собой.

После звонка я долго сидела в темноте, слушая, как за окном шумит море. Да‑да, в Калининграде его не видно из окна квартиры, но слышно, если выйти на балкон ночью: глухой, низкий звук прибоя.

Через месяц Света приехала ко мне на майские.

– Ты похудела, – сказала с порога. – Но глаза… другие.

Мы гуляли по набережной, ели мороженое, смеялись над уличными музыкантами. Я поймала себя на мысли, что смеюсь искренне, не через силу.

Сейчас, когда я сижу в калининградском кафе с ноутбуком, пью капучино и смотрю, как мимо окна идут люди в куртках и без, я думаю о том, что не знаю, правильно ли поступила.

Я потеряла мужчину, с которым прожила три года. Потеряла несостоявшегося ребёнка. Зато впервые за долгое время почувствовала: моя жизнь принадлежит мне. Не начальникам, не мужчине рядом, не страхам из детства.

И это ощущение – странное, местами страшное, но своё.