После смерти мамы у меня осталась одна бабушка и она сдала меня в интернат

Бабушка любит повторять, что я «совсем с катушек съехала и жить не ценю». Я в такие моменты сжимаю зубы и считаю до десяти, чтобы не сказать лишнего.

Меня зовут Настя, мне двадцать. Маму я помню плохо — запах духов, каштановые волосы, голос издалека: «доченька». Её не стало, когда мне было пять. Отец исчез ещё раньше, по рассказам — «ушёл строить новую жизнь», а когда мама умерла, совсем отказался от меня. Бумажку подписал и прощай.

Меня забрала к себе бабушка Валентина. Оформила опеку, таскалась по инстанциям, покупала мне куртки и тетрадки. Я это сейчас понимаю. Тогда я только не могла понять, почему в нашей с мамой квартире живут какие‑то чужие дяди с тётками, а мы с бабушкой ютимся в её однушке.

— Мама где? — спрашивала я.

— Мама умерла, — сухо отвечала Валентина. — А квартира будет приносить деньги. Нам на жизнь.

Она не умела объяснять по‑человечески. Зато отлично владела системой «запрет — наказание». Я упрямо лезла к котятам во дворе — лишали мультиков. Принесла домой щенка — выставили обоих на лестничную клетку. Обнять её я боялась больше, чем дневник с двойками показать.

— Ни минуты покоя, — жаловалась она. - Мне бы сейчас жить и радоваться, а у меня опять ребёнок на руках.

— Да уж, — вздыхала та. — Наташка бы жива была — сама бы растила.

Я не всё понимала, но отчётливо почувствовала — это я мешаю бабушке жить спокойно.

В школе дела шли так себе. Не потому что глупая, а потому что злость внутри копилась. Бабушка постоянно жаловалась подругам:

Кто‑то из них посоветовал интернат.

— Там дисциплина, режим, уроки под присмотром, — убеждали её. — И кормят, и одевают. Ты хоть выдохнешь.

Через год после этих разговоров меня отвезли в город и оставили за высоким забором лицея‑интерната. Я рыдала, цеплялась за Валентину, обещала «вести себя хорошо», но чемодан всё равно оказался в спальне на восемь девчонок.

Жить там было тяжко. Местные давно стаю образовали, новеньких в ней не ждали. Пришлось научиться огрызаться, драться, отстаивать место в общей душе и право сидеть у окна. Со временем я стала похожа на них: громкая, резкая, с матом через слово. Домой бабушка забирала только на большие праздники и каникулы. Мы почти не разговаривали. Я сидела у себя в комнате за телефоном, она на кухне смотрела сериалы.

— Сама справляешься, — отмахивалась я. — Ты же сильная.

Однажды она сорвалась:

— Вся в своего отца. Тот тоже ни за что отвечать не хотел.

Эта фраза долго звенела у меня в голове. Я тогда впервые всерьёз подумала: а вдруг он и правда хотел со мной общаться, а она не дала? Подружка в интернате сразу отрезала:

— Если бы хотел — нашёл бы. Мои оба живые, но ни письма, ни звонка. Просто мы им не упёрлись.

К шестнадцати я решила: как только закончу училище, вернусь в ту самую «мамину» квартиру. Буду работать, платить сама за свет и воду, и никто мне ничего не скажет. За два месяца до выпуска сказала об этом бабушке.

— Ты с ума сошла? — вспыхнула Валентина. — Там люди живут, и платят хорошо. Мы с дедом за эти стены всю жизнь горбились, а ты пришла — и давай командовать.

— Дом — там, где я, — ответила она. — Хватит выдумывать. Живи здесь, спокойно будет всем.

Слово «спокойно» в её устах всегда означало «как удобно мне». Я это тогда уже хорошо понимала.

После выпуска я всё равно настояла. Начала подыскивать работу, прицениваться к ремонту в пустующей половине той самой квартиры — съезжать от бабушки оказалось технически сложнее, чем морально: договор с жильцами, сроки, депозит. Мы ругались часто.

— Да ты хочешь, чтобы я одна сдохла, — кричала Валентина. — Тебе лишь бы свою линию гнуть.

— Я просто хочу жить там, где мне не напоминают каждый день, какая я обуза, — однажды вырвалось у меня.

Иногда, когда мы с ней сидим вечером на кухне и она вдруг начинает:

— Вот помру — у тебя две квартиры будет, многим и одной не достаётся, — мне становится не по себе.

— Мне бы одну любящую бабушку, — бурчу я себе под нос, чтобы она не услышала.

— Что ты там ворчишь? — хмурится.

— Ничего, — отмахиваюсь.

Я не отрицаю: она меня выкормила, одела, в школу отвела, в медколледж устроила. Не сдала в детдом, хотя могла. А интернат меня, по сути, очень самостоятельной сделал.Но ни разу за все эти годы она не обняла меня первой, не сказала: «я тобой горжусь». Её любовь всегда была в киловаттах, рублях и квадратных метрах. Моя потребность была в другом.

Мы живём рядом и одновременно на разных планетах. И я до сих пор не знаю, сможем ли когда‑нибудь слетать друг к другу в гости.