Приходится экономить на продуктах, потому что муж дарит великовозрастной дочке дорогие подарки

Я стояла в магазине и считала деньги. В кошельке осталось две тысячи триста рублей, а до зарплаты ещё девять дней. В корзине лежали макароны, хлеб, молоко, пачка самого дешёвого чая и куриные бёдра по акции. Я прикинула сумму и поняла, что на помидоры уже не хватит. Вздохнула и пошла к кассе.

На парковке стояла наша старая “Тойота”, которой уже двенадцать лет. Кондиционер сломался ещё прошлым летом, но чинить мы его не стали, потому что мастер запросил тридцать тысяч. Вместо этого ездим с открытыми окнами и обливаемся потом в пробках.

Дома меня ждал Серёжа. Он сидел на кухне и пил кофе, листая что-то в телефоне. Когда я вошла с пакетами, он поднял глаза и улыбнулся.

— Привет, устала?

— Как обычно. Помоги разобрать продукты.

Он встал и начал доставать покупки из пакетов. Я смотрела на его руки, на седину в волосах, на морщины вокруг глаз. Двадцать восемь лет вместе, и иногда я не понимаю, как мы дошли до этой точки. До макарон и хлеба за неделю до зарплаты, до сломанного кондиционера и дыр в семейном бюджете.

— Маринка звонила, — сказал Серёжа, убирая молоко в холодильник. — Сказала, что заедет завтра показать новую сумку.

Я почувствовала, как внутри что-то сжимается. Новая сумка. Опять.

— Какую сумку?

— Не знаю, какую-то брендовую. Говорит, ты оценишь.

Я села на табуретку и закрыла глаза. Считала до десяти, чтобы не сорваться. Потом открыла глаза и посмотрела на мужа.

— Серёжа, скажи мне честно. Сколько ты ей дал в этот раз?

Он замялся, отвёл взгляд. Это было ответом само по себе.

— Сколько?

— Пятнадцать тысяч.

Я молчала. Пятнадцать тысяч на подарок подруге, когда мы сидим на макаронах. Пятнадцать тысяч, которые можно было потратить на ремонт кондиционера или хотя бы на нормальные продукты.

— А сумка? — спросила я тихо.

— Сумка это отдельно. Она давно о ней мечтала, я хотел сделать сюрприз.

— Сколько стоит сумка?

— Это не важно.

— Серёжа. Сколько.

Он вздохнул и назвал цифру. Сорок пять тысяч рублей. Почти половина его месячной зарплаты на кожаный мешок с ручками.

Маринка была нашей единственной дочерью. Она родилась, когда мне было двадцать четыре, и с первого дня стала центром вселенной для Серёжи. Он носил её на руках в прямом и переносном смысле, исполнял каждый каприз, смотрел влюблёнными глазами. Я сначала умилялась, потом начала беспокоиться, а теперь просто устала.

Двадцать пять лет мы растили эту девочку. Двадцать пять лет Серёжа отдавал ей всё лучшее, а я подбирала остатки. 

Лучшие куски мяса доставались Мариночке, потому что растущему организму нужен белок. Новые вещи покупались Мариночке, потому что дети так быстро растут. Деньги на репетиторов, на кружки, на поездки за границу с классом. Всё для неё, всё ради неё.

Я не жаловалась, потому что понимала. Ребёнок должен иметь всё необходимое, это нормально. Но Маринка давно выросла. Ей двадцать пять, она работает менеджером в какой-то компании, снимает квартиру в центре города. Взрослая самостоятельная женщина, которая почему-то до сих пор тянет деньги из родительского кармана.

Первый серьёзный звоночек прозвенел, когда Маринке исполнилось восемнадцать. Она хотела айфон последней модели, и Серёжа купил его, хотя мы тогда как раз выплачивали кредит за машину. Я сказала, что это слишком дорого, что можно найти телефон подешевле. Он ответил, что дочь достойна лучшего и что один раз живём.

Один раз живём. Это стало его любимой фразой. Он произносил её каждый раз, когда я пыталась остановить очередной финансовый безумие. Шуба за сто тысяч? Один раз живём. Отпуск в Таиланде за счёт родителей? Один раз живём. Машина в подарок на двадцатилетие? Один раз живём.

Машину мы, правда, не потянули. Но Серёжа дал ей деньги на первый взнос, а потом ещё год помогал выплачивать кредит. Маринка тогда только устроилась на работу и получала копейки, но почему-то считала, что ей положен автомобиль. И отец, конечно, не мог отказать своей принцессе.

Я работала бухгалтером в небольшой фирме, получала немного, но стабильно. Серёжа был инженером на заводе, его зарплата была выше моей, но всё равно не позволяла жить на широкую ногу. Мы не бедствовали, но и не шиковали. Точнее, не должны были шиковать, если бы не постоянные траты на дочь.

Каждый месяц часть наших денег утекала к Маринке. То на аренду квартиры помочь, потому что зарплату задержали. То на новые сапоги, потому что старые вышли из моды. То на курсы английского, которые она потом бросила после третьего занятия. Серёжа давал, не спрашивая меня, и я узнавала об этом постфактум.

Когда я пыталась поговорить с ним об этом, он обижался. Говорил, что я не люблю собственную дочь, что жалею для неё денег, что ставлю материальное выше семейных отношений. Я объясняла, что люблю Маринку, но хочу, чтобы она научилась жить самостоятельно. Он отвечал, что она ещё молодая и что всему своё время.

Молодая. В двадцать пять лет. Когда мне было двадцать пять, я уже год воспитывала ребёнка, работала на полную ставку и вела домашнее хозяйство. Никто не покупал мне сумки за сорок пять тысяч и не оплачивал квартиру в центре. Я сама зарабатывала на жизнь и не считала, что мне кто-то что-то должен.

На следующий день Маринка приехала, как и обещала. Я услышала, как хлопнула дверь, как она звонко крикнула «Привет, родители!» и как Серёжа побежал её встречать. Они обнялись в прихожей, и я слышала его радостный голос, расспрашивающий о делах.

Я вышла из кухни и посмотрела на дочь. Она стояла в новых кроссовках, которые стоили явно не меньше двадцати тысяч, в модном плаще и с той самой сумкой на плече. Сумка была бежевой, с золотой фурнитурой и логотипом известного бренда. Маринка держала её так, чтобы все видели.

— Мам, смотри, правда красивая? — она повернулась ко мне, демонстрируя покупку.

— Красивая, — ответила я ровным голосом.

Она нахмурилась, почувствовав что-то неладное. Маринка всегда хорошо считывала моё настроение, хотя редко обращала на него внимание.

— Ты чего такая кислая?

— Ничего. Проходи, чай будешь?

В какой-то момент Маринка достала телефон и начала показывать фотографии с дня рождения подруги. Той самой подруги, на подарок которой Серёжа дал пятнадцать тысяч.

— Вот, смотрите, какой торт заказали. А это Ленка в новом платье. А это я с моим подарком.

На фотографии Маринка держала в руках большую коробку с бантом. Я узнала логотип дорогого ювелирного магазина.

— Что подарила? — спросила я.

— Серёжки, она давно такие хотела.

Серёжки за пятнадцать тысяч. Я посмотрела на мужа, и он отвёл глаза.

— Дорогой подарок, — сказала я.

— Ну, Ленка же лучшая подруга. Не могла же я ей ерунду какую-то подарить.

— Конечно, не могла. А на какие деньги ты это купила?

Маринка замолчала. Серёжа заёрзал на стуле. В кухне повисла тишина.

— Папа помог, — наконец сказала дочь. — А что такого?

— Ничего. Просто интересно, почему взрослая работающая женщина не может сама купить подарок подруге.

— Мам, у меня сейчас сложный период. Аренда подорожала, плюс коммуналка, плюс я курсы по маркетингу оплатила. Денег реально не хватает.

— А на сумку за сорок пять тысяч хватает?

Маринка вспыхнула. Посмотрела на отца, потом на меня.

— Это подарок. От папы. На день рождения.

— Твой день рождения был три месяца назад.

— Ну и что? Папа хотел сделать мне приятное. Что в этом плохого?

Я встала и подошла к окну. За окном был двор нашей панельной девятиэтажки, детская площадка с облезлыми качелями и парковка, где стояла наша старая тойота со сломанным кондиционером.

— Маринка, — сказала я, не оборачиваясь, — ты знаешь, сколько мы с папой зарабатываем?

— Примерно это сколько?

Она замялась. Я обернулась и посмотрела на неё.

— Вместе мы получаем около ста тридцати тысяч. Из них сорок уходит на коммуналку, кредит и обязательные платежи. Остаётся девяносто на всё остальное. Еда, лекарства, бензин, одежда. И твои подарки.

— Мам, я не просила эту сумку. Папа сам захотел.

— Папа хочет много чего. Но мы не можем себе этого позволить. Ты понимаешь?

Серёжа попытался вмешаться, но я остановила его жестом.

— Нет, дай мне договорить. Маринка, тебе двадцать пять лет. Ты работаешь уже четыре года. За это время ты ни разу не предложила нам помощь, ни разу не спросила, как мы справляемся. Только брала, брала и брала.

— Это неправда! Я на Новый год вам подарки покупала!

— Подарки за две тысячи рублей. А от нас получила шубу и золотые серёжки.

— Так это же вы сами захотели!

— Папа захотел. А я молчала, потому что не хотела портить праздник.

Маринка смотрела на меня с обидой и непониманием. Серёжа сидел, опустив голову. Я чувствовала себя злодейкой, которая разрушает семейную идиллию, но не могла больше молчать.

— Ты знаешь, что мы уже полгода не покупаем нормальные продукты? Что я экономлю на всём, чтобы хватило до зарплаты? Что у нас сломан кондиционер в машине, и мы не можем его починить?

— Я не знала, — тихо сказала Маринка.

— Конечно, не знала. Потому что не интересовалась.

Серёжа наконец поднял голову и посмотрел на меня.

— Зачем ты это делаешь? Зачем унижаешь дочь?

— Я не унижаю. Я говорю правду.

— Какую правду? Что я хочу порадовать ребёнка? Это преступление?

— Ей двадцать пять лет, Серёжа. Она не ребёнок. И радовать её нужно в рамках наших возможностей.

Маринка встала и начала собираться.

— Спасибо за тёплый приём, мам. Очень приятно было услышать, какая я нахлебница.

— Я не говорила, что ты нахлебница.

— Но подразумевала. Ладно, я поняла. Больше не буду вас беспокоить.

Она ушла, хлопнув дверью. Серёжа посмотрел на меня с упрёком и тоже вышел из кухни. Я осталась одна, сидя за столом с остывшим чаем.

Прошла неделя. Маринка не звонила. Серёжа ходил мрачный и почти не разговаривал со мной. Я чувствовала себя виноватой, хотя понимала, что сказала правду.

— Денег на ремонт машины. Что-то со сцеплением.

— И ты дашь?

— Конечно, дам. Она же моя дочь.

Я молчала. Понимала, что ничего не изменится. Что через месяц будет новая просьба, а через год мы снова будем сидеть на макаронах. Потому что Серёжа не умеет говорить «нет» своей принцессе, а Маринка давно привыкла к тому, что папа решит все проблемы.

Единственное, что я могу сделать, это продолжать считать деньги и экономить на помидорах.