Пришлось переехать подальше от мамы, но это не помогло

Я всегда думала, что люблю маму. Наверное, я и правда её люблю. И она меня тоже любит. Просто иногда любовь — это не тепло, а что-то тяжёлое, от чего хочется освободиться, но не получается.

Мама вырастила меня одна. На работе, в бухгалтерии завода, она просидела тридцать лет над одними и теми же ведомостями. Отца я никогда не знала, мама о нём не рассказывала, а я в какой-то момент перестала спрашивать. Подруг у неё не было. Иногда звонила какая-то Тамара с работы, но разговоры были короткими — про смены, про отчёты. Никаких посиделок на кухне, никаких дней рождений с гостями. Только мы вдвоём.

В детстве мне это даже нравилось. Мама всегда была рядом. Всегда.

Помню, в школе девочки обсуждали, как их мамы ходят в гости, ездят отдыхать с подругами, встречаются с мужчинами после развода. Я слушала и не понимала — зачем? У моей мамы была я, и этого хватало. Она встречала меня после уроков до седьмого класса. Проверяла домашние задания до выпускного. Когда я поступила в институт и начала возвращаться поздно, она не ложилась спать, пока не услышит, как поворачивается ключ в замке. Мне было двадцать два, когда я впервые осталась ночевать у подруги — и мама позвонила в полицию. «Я думала, тебя убили», — сказала она утром, и в её голосе не было облегчения. Только упрёк.

Я начала понимать, что что-то не так, уже лет в двадцать. Я работала, встречалась с Димой, а мама... ждала. Каждый вечер. С ужином, с вопросами, с этим взглядом — немного тревожным, немного требовательным.

— Ты сегодня поздно, — говорила она, когда я приходила в девять. — Я волновалась.

— Мам, я же писала. Мы с Димой в кино ходили.

— Могла бы позвонить. Я весь вечер одна.

И вот это «одна» — оно звучало так, будто я совершила что-то ужасное, бросила её, предала.

Мы с Димой поженились, когда мне было двадцать шесть. Мама плакала на свадьбе, и я тогда думала — от счастья. Теперь понимаю, что нет.

Мы сняли квартиру в двух остановках от маминого дома. Мне казалось — это удобно, будем видеться, но у каждого своё пространство.

Пространства не получилось.

Мама приходила каждый день. Без предупреждения. С пирожками, с банками солений, с ворохом советов.

У неё был свой ключ — я сама дала, на всякий случай. Это была ошибка. Однажды мы с Димой лежали в постели воскресным утром, никуда не торопились, просто были вместе — и вдруг услышали, как открывается входная дверь. «Альбиночка, это я! Принесла блинчики!».

Я помню лицо Димы в тот момент — смесь недоумения и чего-то похожего на отчаяние. Мы поспешно одевались, пока мама гремела посудой на кухне, и потом три часа сидели за столом, ели блинчики и слушали про соседку, которая сушит бельё на балконе неправильно. Вечером Дима попросил забрать у мамы ключ. Я не смогла. Не нашла слов. Просто поменяла замок и сказала маме, что он сломался.

— Альбиночка, я тут шторы видела в магазине, надо тебе такие! Эти же совсем не подходят.

— Мам, мне эти нравятся.

— Ты просто те не видела. Давай в субботу съездим, посмотрим.

Дима терпел. Первые месяцы улыбался, предлагал чай, разговаривал с ней о погоде. Но когда мама уходила, мы смотрели друг на друга, и в его глазах я читала то же, что чувствовала сама: усталость.

Если мама не приходила — она звонила. Час, два. Иногда три. Про соседку, про давление, про то, что показывали по телевизору, про цены на гречку. Я слушала, поддакивала, смотрела, как Дима один ужинает, один смотрит фильм, один ложится спать.

Однажды вечером, после очередного двухчасового звонка, он сказал:

— Родная, я понимаю, это твоя мама. Но мы так не можем.

Я хотела возразить, но не смогла. Потому что он был прав.

— Давай переедем, — предложил он через неделю. — У меня квартира есть от бабушки, в Твери. Не надо снимать жильё, будем экономить.

Официально — так мы и объяснили. Квартира своя, логично переехать. Но мы оба знали настоящую причину: триста километров между нами и мамой.

Скандал был страшный. Мама кричала, что я её бросаю, что она остаётся совсем одна, что Дима меня украл, что она одна не сможет и просто умрёт. Я плакала, извинялась, обещала приезжать. Дима сидел в машине и ждал, пока я попрощаюсь.

Мы уехали в ноябре. Первую неделю мама не звонила, и я малодушно надеялась, что она что-то поняла и теперь у нас всё будет иначе. Но на восьмой день телефон зазвонил в семь утра.

— Альбина, это я. Я тут подумала, надо бы тебе фотографии отправить, детские, помнишь, на даче...

С тех пор звонки стали ежедневными. Три, четыре, пять раз в день. Я бросала работу, чтобы ответить. Я прерывала ужины, прогулки, разговоры с мужем. Потому что если не отвечала — мама перезванивала снова и снова, а потом говорила дрожащим голосом: «Я думала, с тобой что-то случилось».

Однажды я специально не брала трубку — хотела проверить, что будет. За три часа мама позвонила двадцать семь раз. Потом написала сообщение: «Я звоню в скорую, пусть проверят квартиру». У неё не было нашего адреса — мы не давали специально. Но угроза подействовала.

Я перезвонила, и следующий час выслушивала, какая я жестокая, как она плакала, как у неё тряслись руки, как она чуть не умерла от страха. На следующий день у меня на работе была важная презентация. Я её провалила, потому что не спала всю ночь — грызла себя за то, что довела маму до такого состояния. Только потом, много позже, я поняла: это она довела. А не я её.

Через полгода я не выдержала.

— Мам, — сказала я твёрдо, — давай договоримся. Созваниваемся раз в день, вечером. В остальное время — только если срочно.

Тишина в трубке.

— Срочно, — повторила она. — То есть если я умру — тогда можно позвонить?

— Мам, ну пожалуйста...

— Нет-нет, я поняла. Я тебе мешаю. Поняла.

Три дня она не звонила вообще. Потом позвонила в два часа ночи.

— Альбина, мне плохо. Сердце. Вызывала скорую.

Я не спала до утра. Потом бросила всё и поехала. Четыре часа на электричках и автобусах. Примчалась — мама сидела на кухне, пила чай. Давление, сказала, поднялось немного. Но уже всё хорошо.

— Раз уж приехала, — улыбнулась она, — давай посидим. Я пирог испекла.

Второй раз — через месяц. «Упала, не могу встать». Я снова ехала, задыхаясь от страха. Мама открыла дверь сама. Споткнулась о порог, объяснила, но уже всё нормально. «Ты чего такая бледная? Давай чаю».

Дима ничего не говорит. Но я вижу, как он смотрит на меня, когда я судорожно хватаю телефон. Вижу его сжатые губы, когда я объявляю, что снова еду к маме. Он не упрекает. Он просто устал. Как и я.

Вчера мама позвонила и сказала, что у неё немеет рука. Голос был жалобный, тихий. Я уже знаю этот голос. Знаю, что когда приеду — она будет здорова. Будет смотреть на меня с обидой, что редко приезжаю, и одновременно — с торжеством, что всё-таки приехала.

Я сказала, что позвоню завтра, а маме следует сходить к врачу, ну или вызвать скорую. Положила трубку. И просто сидела.

Дима подошёл, обнял меня сзади.

— Ты не должна так жить, — сказал он. — Мы не должны.

— Я знаю, — ответила я.

Я знаю. Но мама вырастила меня одна. Всю жизнь ради меня. Как я скажу ей, что не могу больше? Как объясню, что её любовь — это то, от чего я задыхаюсь?

Иногда мне кажется, что между нами не триста километров, а невидимая нить. И что бы я ни делала, как бы далеко ни уезжала — она тянет, тянет, тянет.

Я не знаю, как её отпустить. Но я знаю, что если не научусь, мой брак быстро закончится, а я этого не хочу.