Приютила на пару недель дочь подруги, а она меня обворовала

Моя старая знакомая Лариса попросила пустить её дочь пожить на время сессии. Девочка училась в другом городе, приехала сдавать экзамены, общежитие на каникулы закрыли. Лариса развелась год назад, денег на съёмное жилье для дочери не было.

— Наташ, ну пожалуйста, всего на две недели. Вика тихая, не помешает, — умоляла Лариса по телефону.

Я согласилась, потому что я живу одна в трехкомнатной квартире. Одной комнатой я совсем не пользуюсь и почти не захожу - она пустует после смерти мамы, а во второй комнате как раз можно было бы разместить Вику. 

Она приехала в субботу — худенькая, серьёзная, с огромным рюкзаком. Поздоровалась, поблагодарила несколько раз.

Я показала ей комнату, объяснила, где что находится. Рассказала про комнату мамы, что туда не нужно заходить.  Вика кивала, записывала что-то в телефон. Я предложила чай, она отказалась:

— Спасибо, устала с дороги. Лягу пораньше.

Первые дни она вела себя идеально. Тихо сидела в комнате, учила билеты. Выходила на кухню, когда меня не было, оставляла после себя чистоту. Я почти не замечала её присутствия.

Через неделю я решила купить ей продуктов — увидела, что девочка практически не ест, только чай пьёт. Вика смутилась, когда я принесла пакет с едой:

— Не надо было, я не привыкла...

Я отмахнулась, сказала, что не тяжело. Вика поблагодарила, глаза заблестели.

Вечером мы разговорились на кухне. Вика рассказывала про учёбу, про то, как тяжело после развода родителей, как мама еле сводит концы с концами. Я слушала, жалела девочку.

— Мама говорит, что вы очень добрая, — Вика застенчиво улыбнулась.

Я пожала плечами, ответила, что просто помогаю, когда могу.

На второй неделе я заметила, что в комнате мамы что-то не так. Я туда редко заходила — тяжело было, год прошёл после похорон, а боль не утихала. Но в среду решила протереть пыль.

Шкатулка на комоде стояла приоткрытая. Я всегда закрывала её плотно, помнила точно. Открыла — внутри мамины украшения, всё на месте. Я успокоилась, решила, что показалось.

Но на следующий день заметила, что фотография на тумбочке сдвинута. Потом — что одна из книг на полке стоит не той стороной. Мелочи, но они накапливались.

Я начала беспокоиться. Неужели Вика заходит в комнату? Зачем?

В пятницу я открыла шкатулку снова. Мамино золотое кольцо с сапфиром исчезло. Сердце ёкнуло. Я перевернула всё содержимое — нет. Вытряхнула на комод — кольца нет.

Я перерыла весь комод, думала, может выпало, закатилось. Ничего. Кольцо пропало.

Кто мог взять? Вика. Больше некому. Я живу одна, к подругам не приходили эти две недели.

Руки тряслись. Это мамино кольцо. Папа дарил на двадцатилетие их брака. Мама носила его всегда, до последнего дня.

Я вышла из комнаты, постучала к Вике. Она открыла, удивлённо посмотрела:

— Да?

Я спросила, заходила ли она в мамину комнату. Вика помотала головой:

— Нет. Вы же просили не заходить.

Я посмотрела в её глаза — спокойные, открытые. Может, правда не брала?

— У меня пропало кольцо, — я сказала тихо. — Золотое, с синим камнем.

Вика нахмурилась:

— Не видела. Может, потеряли где-то?

Я покачала головой, объяснила, что кольцо лежало в шкатулке, я туда не ношу украшения, только храню мамины.

— Может, ещё поищете? — Вика предложила помочь искать.

Я отказалась, ушла к себе. Села на кровать, обхватила голову руками. Кольцо не могло исчезнуть само. Но обвинить девочку без доказательств?

Я позвонила Ларисе, рассказала про пропажу. Лариса ахнула:

— Наташ, ты же не думаешь, что Вика взяла?

Я ответила, что не знаю, что думать, но кольцо пропало. Лариса помолчала:

— Сейчас приеду. Разберёмся.

Она приехала через час. Мы втроём сидели на кухне — я, Лариса, Вика. Девочка плакала, клялась, что ничего не брала. Лариса её успокаивала, но я видела сомнение в глазах подруги.

— Вик, если взяла — верни. Наташа не будет в полицию обращаться, правда? — Лариса посмотрела на меня.

Я кивнула. Вика всхлипнула:

— Я не брала! Честно!

Лариса вздохнула, попросила дочь выйти. Вика ушла в комнату. Мы остались вдвоём.

— Наташ, я заплачу за кольцо. Сколько стоит? — Лариса достала кошелёк.

Я покачала головой:

— Дело не в деньгах. Это память.

— Понимаю, — Лариса сжала мои руки. — Но я не могу поверить, что Вика способна на такое.

Я промолчала. Хотела верить, но факты говорили другое.

Лариса забрала дочь в тот же вечер. Вика собирала вещи, рыдая. Я стояла в стороне, чувствуя себя виноватой и обманутой одновременно.

Они уехали. Я вернулась в мамину комнату, снова искала кольцо. Перевернула весь комод, проверила каждый угол.

Нашла его через два дня. Упало за комод, в узкую щель между мебелью и стеной. Я вытащила его дрожащими руками, прижала к губам.

Не Вика. Кольцо просто выпало. Но как, если его никто не трогал? Может быть, она из любопытства его рассматривала и выронила? Или я когда-то давно очередной раз убираясь и перекладывая его выронила и забыла об этом? В любом случае, его никто не воровал

Я позвонила Ларисе, рассказала сквозь слёзы. Лариса молчала долго, потом тихо сказала:

— Вика очень переживала. Я еле её успокоила.

Я извинилась, просила передать Вике извинения. Лариса ответила, что передаст, но голос был холодным.

Прошло три месяца. Лариса со мной не общается. На звонки отвечает односложно, на встречи не соглашается. Я разрушила доверие, обвинив её дочь. Что еще страшнее, я убедила ее в этом.

Я не специально. Просто испугалась потерять мамино кольцо. Но оправданий нет.

Вика больше никогда не попросит помощи. Лариса больше не доверяет. Я потеряла подругу из-за собственной паники.

Кольцо лежит в шкатулке. Каждый раз, глядя на него, я вспоминаю Викины слёзы. И понимаю — иногда подозрение разрушает больше, чем настоящая кража.