- Пусть и он страдает. Мы вместе в это влезли, вместе и будем мучиться, - отказывается разводиться сестра

Моя сестра Марина звонит мне почти каждый вечер. Иногда я уже вижу её имя на экране телефона и заранее знаю, что услышу. Очередной скандал. Очередная ссора. Очередной повод для слёз и обид, которые она будет изливать мне следующие полчаса, а то и час.

Не подумайте, я люблю сестру. Она старше меня на четыре года, и в детстве я смотрела на неё с восхищением. Марина всегда была яркой, решительной, с характером. Тем характером, который одни называют сильным, а другие — невыносимым. Правда, как обычно, где-то посередине.

Пять лет назад она вышла замуж за Сашу. Я помню их свадьбу. Помню, как Марина светилась от счастья в своём простом белом платье. Помню, как Саша смотрел на неё влюблёнными глазами. Тогда мне казалось, что у них всё будет хорошо. По-настоящему хорошо.

Три года назад у них родился Димка. Марина ушла в декрет, и первое время ещё как-то держалась. Рассказывала про бессонные ночи, про колики, про усталость — но это были обычные разговоры молодой мамы. А потом что-то сломалось. Или, может быть, просто вылезло наружу то, что раньше удавалось прятать.

Теперь Марина только вышла из декрета, вернулась на работу, и я наивно надеялась, что ей станет легче. Что появится какая-то отдушина, какой-то мир за пределами четырёх стен квартиры, где они с Сашей варятся в собственных обидах. Но нет. Стало только хуже.

Вчера она позвонила мне в одиннадцатом часу вечера. Голос срывающийся, злой.

— Оль, ты представляешь, что он мне сегодня сказал? Что я плохая мать! Я! Которая три года в декрете пахала, пока он свои футбольчики смотрел и с друзьями пиво пил!

Я вздохнула. Эту историю я слышала уже много раз в разных вариациях.

— А что случилось-то?

— Да ничего не случилось! Димка разбил чашку, я на него накричала, а Саша тут же влез — мол, не кричи на ребёнка, ты его травмируешь. Я ему говорю: а ты вообще молчи, ты его воспитанием не занимаешься. А он мне: потому что ты меня к нему не подпускаешь! Представляешь? Это я его не подпускаю!

Я слушала и думала о том, что правда наверняка где-то посередине. Знаю я свою сестру. Она действительно может быть быть вспыльчивой, особенно когда дело касается ребёнка. Но и Саша — не ангел. Он вспыльчивый, обидчивый, умеет сказать такое, что потом неделю вспоминаешь и злишься. Спокойствием и мудростью он точно не отличается. Впрочем, как и Марина.

Они друг друга стоят, если честно. Два упрямых, гордых человека, которые не умеют уступать и прощать. Которые каждое слово запоминают и потом используют как оружие. Которые превратили свой брак в бесконечное поле боя.

Я знаю про их жизнь почти всё. Марина рассказывает мне детали, от которых мне иногда становится не по себе. Как они орут друг на друга при ребёнке. Как Саша однажды назвал её «тупой курицей», а она ему в ответ сказала, что жалеет о дне, когда вышла за него замуж. Как они могут не разговаривать неделями, живя в одной квартире. Как Димка спрашивает: «Мама, а почему папа злой?»

От этих рассказов у меня сжимается сердце. Не только за сестру — за племянника. Ему всего три года, и он уже живёт в атмосфере постоянного напряжения, криков и холодной войны. Дети всё чувствуют. Дети всё впитывают. И я боюсь думать о том, что он вынесет из этого детства.

Месяц назад мы с Мариной встретились в кафе. Она выглядела уставшей, под глазами залегли тени. Говорила быстро, нервно, постоянно проверяла телефон.

— Марин, — сказала я осторожно, — может, вам уже... ну, разойтись? Это же не жизнь. Это постоянные скандалы.

Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей что-то немыслимое.

— Разойтись? Чтобы он от счастья помер?

— В смысле?

— Да в прямом! Он же только этого и ждёт. Разведёмся — и что? Будет алименты платить копеечные и жить в своё удовольствие. Свободный мужик, ни обязательств, ни ответственности. Квартиру снимет, баб водить будет. А я буду одна с ребёнком корячиться. Нет уж, не дождётся.

Я смотрела на неё и не понимала. Совсем не понимала.

— Марин, но ты же сама несчастна. Ты же каждый день страдаешь.

— И что? Пусть и он страдает. Мы вместе в это влезли, вместе и будем мучиться.

В её голосе была какая-то мрачная решимость. Не любовь. Не надежда. Просто упрямое нежелание отпустить человека, которого она, кажется, уже давно не любит. Или любит? Я не знаю. Может быть, в этом клубке обид и претензий уже невозможно разобрать, где заканчивается любовь и начинается привычка, зависимость, страх или банальная злость.

Я думаю об этом часто. Думаю о том, что моя сестра держится за брак, который приносит ей только боль, — и держится не потому, что верит в лучшее, а потому, что не хочет, чтобы муж был счастлив без неё. Это какая-то извращённая логика, которую я не могу принять.

Ведь если посмотреть на ситуацию здраво — что она получает? Ежедневные ссоры. Взаимные оскорбления. Человека рядом, который раздражает её одним своим присутствием. Ребёнка, который растёт в атмосфере ненависти. И ради чего? Ради того, чтобы Саша не «жил в своё удовольствие»?

А если развестись — да, будет тяжело. Одной с ребёнком непросто. Но разве не лучше тяжело и спокойно, чем вот так — в постоянном аду? Димка бы видел маму счастливой. Или хотя бы не несчастной. Марина бы могла начать новую жизнь, встретить кого-то другого. Или просто научиться жить для себя.

Но она этого не видит. Или не хочет видеть.

На прошлой неделе я заехала к ним в гости — забрать Димку на выходные, дать сестре передохнуть. Саша открыл дверь. Выглядел он не лучше Марины — осунувшийся, с потухшими глазами. Буркнул что-то вроде приветствия и ушёл в комнату.

Марина собирала Димке вещи. Я стояла в коридоре и смотрела на эту квартиру, которая когда-то казалась мне уютной, а теперь будто пропиталась тоской и раздражением.

— Он опять вчера поздно пришёл, — сказала Марина, запихивая в рюкзак Димкину пижаму. — Говорит, на работе задержался. Ага, конечно.

— Марин...

— Что «Марин»? Я знаю, что ты скажешь. Разводись. Я слышала уже.

— Потому что это правда. Вы же оба несчастны.

Она посмотрела на меня, и в её глазах что-то мелькнуло. Что-то похожее на усталость, замешанную на отчаянии.

— Оль, ты не понимаешь. Если я сейчас сдамся — значит, эти пять лет были зря. Значит, я ошиблась. А я не хочу признавать, что ошиблась.

Вот тогда я, кажется, начала понимать. Дело не только в Саше и его гипотетическом счастье. Дело в том, что Марина боится признать свою ошибку. Боится сказать себе и миру, что её брак — провал. Что она выбрала не того человека. Или что она сама не справилась.

И эта гордость, это упрямство держат её в ловушке крепче любых чувств.

Я забрала Димку, и он всю дорогу до моего дома болтал про садик, про машинки, про собаку, которую видел во дворе. Обычный счастливый ребёнок — пока не дома. Пока не слышит, как мама с папой кричат друг на друга.

Я смотрела на него в зеркало заднего вида и думала: ради него, если не ради себя, Марина должна что-то изменить. Но я не могу принять это решение за неё. Никто не может.

Моя сестра совершает ошибку. Большую ошибку. Она тратит свою жизнь на войну, которую невозможно выиграть. Она разрушает себя и своего ребёнка ради того, чтобы наказать человека, с которым когда-то была счастлива.

И я ничего не могу с этим сделать. Только слушать её звонки. Только быть рядом. Только надеяться, что однажды она проснётся и поймёт: её собственное счастье важнее, чем чужое несчастье.