Ради матери когда-то ушёл из своей квартиры, но теперь она перегнула палку

Я до сих пор помню запах бабушкиных пирогов с капустой. Не маминых — мама никогда их не пекла. Мама вообще редко готовила, у неё были дела поважнее: новые отношения, новые надежды, новые разочарования.

Моё детство прошло в бабушкиной трёшке на третьем этаже кирпичной хрущёвки. Пока отец пил, а мать металась между попытками то его спасти, то от него сбежать, бабушка учила меня читать, водила в школу, проверяла уроки. Мама появлялась урывками — то на неделю, то на месяц. Приезжала заплаканная, клялась, что теперь всё будет по-другому, а потом снова исчезала. Новый мужчина, новый город, новая жизнь. Я в эту жизнь не вписывался — слишком сложно строить отношения, когда у тебя ребёнок от предыдущего брака.

Я не держал на неё зла. Честно. Дети вообще удивительно отходчивы. Главное, что у меня была бабушка — мой маяк, моя крепость.

Когда мне исполнилось семнадцать, бабушка слегла. Инсульт. Врачи сказали — восстановится, но нужен уход. Мама в тот период жила в другом городе с очередным «перспективным» мужчиной. Приехала на три дня, поохала, поплакала и уехала, пообещав присылать деньги. Деньги пару раз присылала, видимо, на этом свою миссию считала исполненной.

Я совмещал последний класс школы с уходом за бабушкой. Научился делать уколы, менять бельё, готовить протёртые супы. В восемнадцать поступил в институт и продолжал ухаживать за ней ещё два года, пока она не умерла тихо, во сне.

На похоронах мама рыдала громче всех. Я стоял с сухими глазами — наверное, просто не осталось слёз. Выплакал всё за два года, глядя, как угасает единственный близкий мне человек.

Трёшку бабушка подарила мне ещё до этого всего. Не маме — мне. Думаю, она понимала, кто был рядом, а кто нет.

Следующие два года я жил один в этой квартире. Учился, подрабатывал, потихоньку привыкал к самостоятельности. А потом мама в очередной раз развелась и вернулась. Просто приехала с чемоданами, открыла дверь своим старым ключом — она его так и не вернула — и сказала, что ей нужно где-то пожить, пока она «встанет на ноги».

Я не стал её выгонять. Это же мама. Родная кровь. Как можно?

Она «вставала на ноги» полгода, а потом привела Сергея. Высокий, уверенный в себе мужчина пятидесяти лет с золотой цепью и взглядом хозяина жизни. Он вошёл в мою квартиру так, будто она принадлежала ему по праву рождения.

Мы не сошлись характерами — это мягко сказано. Сергей считал, что молодёжь должна знать своё место. Я считал, что это моя квартира. Конфликты начались почти сразу: то я не так посуду поставил, то слишком поздно пришёл, то музыку громко включил. В собственном доме я чувствовал себя нежеланным гостем.

Когда я попытался поговорить с мамой, она расплакалась:

— Витенька, сынок, ну почему ты такой жестокий? Я столько лет одна была, наконец-то встретила нормального мужчину. Ты что, хочешь разрушить моё счастье? Неужели тебе так сложно потерпеть?

Мне было двадцать два. Молодой, глупый, доверчивый. Я решил, что проще уйти самому, чем воевать с собственной матерью.

Следующие шесть лет я жил на съёмных квартирах. Однушки на окраинах, комнаты в коммуналках, студии с видом на промзону. Работал, откладывал деньги, старался не думать о том, что в центре города стоит моя — моя! — трёшка, где живут чужие люди.

Потом я встретил Таню. Она работала в соседнем отделе, смеялась так заразительно, что я не мог не улыбнуться в ответ, и совершенно не умела врать. Через год мы поженились. Свадьба была скромной — родители Тани, пара друзей, районный ЗАГС. Мама не пришла, сказала, что Сергей плохо себя чувствует.

Мы сняли нормальную однушку в спальном районе и начали копить на первый взнос. Каждый месяц откладывали, отказывали себе в отпусках, покупали одежду только по скидкам. Через четыре года на счету скопилась приличная сумма. Ещё немного — и мы сможем взять ипотеку.

А потом Таня сказала:

— Витя, я беременна.

Это были самые важные слова в моей жизни. И самые страшные — потому что я вдруг понял, как мало у нас времени. Ребёнку нужна своя комната, стабильность, уверенность в завтрашнем дне. А мы всё ещё снимаем жильё, и арендодатель может выставить нас в любой момент.

Решение пришло само: временно переехать в трёшку. В конце концов, это моя квартира. По документам — только моя. Мы пару месяцев потерпим, сэкономим на аренде, быстрее накопим на первый взнос.

Мама и Сергей встретили нас так, будто мы были проверкой из налоговой. Никаких объятий, никакой радости — только кислые лица и демонстративные вздохи. Я успокоил их: это временно, пару месяцев, потом уедем.

Но «пару месяцев» растянулись в ад.

Сергей начал устанавливать правила. Когда вставать, когда ложиться, что есть, как себя вести. В моей квартире. Мама молча поддерживала его, а при каждой попытке поговорить включала режим жертвы: «Ты меня не любишь, ты хочешь меня на улицу выбросить, я тебя вырастила, а ты...»

Она меня вырастила? Серьёзно?

Таня терпела молча. Она вообще не любит конфликты, моя жена. Но я видел, как она бледнела от постоянных придирок, как по вечерам плакала в ванной, думая, что я не слышу. Мама словно специально выбирала слова, чтобы сделать больнее: то живот слишком большой, то ходит неправильно, то готовит невкусно, то топает громко.

Однажды я пришёл с работы и застал Таню в слезах. Сергей орал на неё за то, что она «развела бардак на кухне» — помыла свою чашку и оставила сушиться на столе вместо того, чтобы убрать в шкаф. Мама стояла рядом с поджатыми губами и кивала.

Тут-то у меня забрало и упало. В голове возникла мысль - а с чего я вообще всё это терплю?

Я словно впервые увидел ситуацию со стороны. Моя квартира. Моя беременная жена. Чужой мужик орёт на неё за чашку. Моя мать молча поддерживает этот цирк. И я — я! — должен это терпеть. Почему?

— Вы оба собираете вещи и уходите, — сказал я. — Сегодня.

Сергей побагровел:

— Ты чего себе позволяешь, щенок? Это квартира твоей матери, ты тут никто!

— Это моя квартира. Только моя. По документам. Хотите — проверьте. Я даю вам два часа.

Мама начала рыдать. Привычно, со всхлипами и заламыванием рук:

— Витенька, сынок, ну что ты такое говоришь? Куда мы пойдём? Ты же не можешь так с родной матерью! Я тебя на ноги подняла!

— Меня бабушка на ноги подняла. У вас было почти десять лет, чтобы решить свои жилищные проблемы. Два часа.

Они не ушли. Сергей был уверен, что я блефую, что у меня не хватит духу. Пришлось вызвать полицию.

Участковый приехал через час. Проверил документы, выслушал обе стороны, пожал плечами:

— Гражданин Виктор Сергеевич — единственный собственник. Имеет полное право распоряжаться жилплощадью.

Мама ещё пыталась что-то доказать, но участковый был непреклонен. Они собрали вещи и ушли. Сергей напоследок пообещал «ещё вернуться и разобраться», мама плакала, проклинала, умоляла.

Я закрыл за ними дверь и первый раз за много лет вздохнул свободно.

Таня обняла меня и прошептала:

— Ты правильно сделал.

Я знаю.

Ипотека нам больше не нужна. Накопленные деньги пойдут на ремонт — квартира порядком обветшала за эти годы. Через три месяца родится наш сын.

Мама звонила дважды. Первый раз — с упрёками и проклятиями. Второй — с рыданиями и мольбами. После второго звонка я заблокировал её номер.

Жестоко? Возможно. Но у меня теперь есть своя семья. Жена, которая меня любит. Ребёнок, который скоро появится на свет. Я буду рядом с ними — каждый день, каждый час. Не так, как мои родители.

Я больше не собираюсь жертвовать своим счастьем ради людей, которым оно безразлично. Хватит.

Иногда я думаю о бабушке. Мне кажется, она бы меня поняла.