Родила одного ребёнка, думала, свекровь успокоится, но куда там!

Свадьбу мы сыграли скромно — расписались, посидели в ресторане с родными. Мне было двадцать пять, Коле двадцать семь. Казалось бы, взрослые люди, сами разберёмся, как жить. Но не тут-то было.

Первый звоночек прозвенел уже на следующий день после свадьбы. Свекровь, Валентина Петровна, позвонила «просто узнать, как дела», а разговор быстро свернул в привычное русло.

— Наташенька, вы там не тяните с детками-то. Годы идут, потом поздно будет.

Я тогда только улыбнулась. Думала, это она от радости, от избытка чувств. Пройдёт.

Не прошло.

Мы с Колей жили на съёмной квартире — однушка на окраине, хозяйка заглядывала раз в месяц проверить, не устроили ли мы притон. Я работала бухгалтером, Коля — инженером на заводе. Денег хватало на жизнь, но не более. И я прекрасно понимала: рожать ребёнка в таких условиях — безумие.

Квартира та была с историей. Обои в коридоре отклеивались, батарея в комнате грела через раз, а соседи сверху каждую пятницу устраивали караоке до двух ночи. Хозяйка, Зинаида Марковна, запрещала нам вбивать гвозди в стены, держать животных и «шуметь после девяти». Мы платили за это удовольствие двадцать тысяч в месяц и каждый раз вздрагивали, когда она звонила — вдруг скажет съезжать? Вдруг продаёт квартиру? Я до сих пор помню это ощущение: ты вроде дома, но дом не твой, и в любой момент тебя могут попросить на выход.

— Коль, давай сначала на своё жильё накопим, — сказала я ему однажды вечером. — Не хочу с младенцем по чужим углам мыкаться.

— Согласен. Самому уже надоело это всё.

Мы начали откладывать. Со свадьбы нам подарили неплохую сумму — её сразу убрали на депозит. Потом каждый месяц, как по расписанию: зарплата пришла — часть в копилку. Никаких отпусков на море, никаких новых телефонов, никаких «ой, какое платье, надо брать». Пять лет жёсткой экономии.

Помню, как на третий год подруга позвала меня на день рождения в кафе. Я три дня думала, идти или нет — там средний чек полторы тысячи, а это для нас тогда были деньги. Пошла, заказала только чай и салат, соврала, что на диете.

Коля в то время носил одни и те же ботинки четвёртый сезон — подошва уже просила каши, но он замазывал трещины клеем и говорил: «Ещё походят».

Мы не ездили никуда в отпуск ни разу за эти пять лет. Отпуск проводили на даче у моих родителей — там хотя бы бесплатно. Иногда я ловила себя на мысли: а вдруг мы зря себя мучаем? Вдруг так и будем копить до старости? Но Коля показывал мне счёт, где росла наша сумма, и становилось легче.

И все эти пять лет Валентина Петровна не умолкала.

Каждый семейный праздник превращался в допрос. Каждый телефонный разговор заканчивался одинаково. «Часики тикают», «подруга моя в тридцать рожала — еле выносила», «вы что, хотите бездетными остаться?». Я научилась пропускать это мимо ушей, но иногда срывалась. Так хотелось наорать на эту женщину, которая видит мир так однобоко.

Однажды на Колином дне рождения — ему тогда исполнилось двадцать девять — свекровь при всех родственниках погладила меня по животу и спросила: «Ну что, скоро нас порадуете?» Я стояла с тарелкой оливье и не знала, куда деться.

Двоюродная тётя Коли понимающе закивала, дядя хмыкнул. А я улыбалась, хотя внутри всё сжималось от стыда и злости. Вечером я сказала Коле, что больше на семейные праздники к его родне не поеду. Он обнял меня и ответил: «Потерпи ещё немного. Скоро накопим». И я терпела.

Коля пытался поговорить с матерью, но та только отмахивалась: «Я же добра хочу!». Очень хотелось сказать, что нам её реплики из зала не нужны, пусть лучше поможет материально.

Когда нам наконец одобрили ипотеку, я ревела от счастья. Двушка в новостройке, свой угол, никаких хозяек с проверками. Первую ночь в новой квартире мы спали на матрасе прямо на полу — мебель ещё не привезли — и я чувствовала себя самым счастливым человеком на земле.

А через три месяца я увидела две полоски на тесте.

Марьяна родилась в октябре — крошечная, сморщенная, с чёрными волосиками. Когда её положили мне на грудь, я подумала: вот ради этого стоило ждать. Ради того, чтобы принести её в свой дом, в её детскую, которую мы с Колей красили сами, выбирая цвет обоев до хрипоты.

Первые месяцы с Марьяной я почти не спала. Она просыпалась каждые два часа, я кормила её в темноте, глядя в окно на фонари. Коля вставал в шесть утра на работу, но всё равно забирал у меня дочку ночью, когда я уже не могла. Мы по очереди укачивали её на фитболе — единственное, что помогало. Квартира пахла детским кремом и недосыпом.

Я помню, как однажды вышла с коляской во двор, посмотрела на наши окна на пятом этаже и подумала: это наш дом. Марьяна будет расти здесь. У неё будет своя комната с сиреневыми стенами и белой кроваткой. И никто никогда не скажет нам съезжать.

Я наивно полагала, что теперь свекровь успокоится. Внучка есть. Миссия выполнена.

Марьяне было три месяца, когда Валентина Петровна приехала «помочь» и между делом обронила:

— Хорошо бы вам второго не откладывать. Пока молодые.

Я чуть не подавилась чаем.

— Валентина Петровна, у нас ипотека. Марьяне три месяца. Какой второй?

— Так я и говорю — пока молодые! А то потом сил не будет. И Марьяночке нужен братик или сестричка. Родители-то не вечные, а родная кровь всегда поддержит.

Родная кровь. Я посмотрела на неё и подумала о Свете — Колиной сестре. Она живёт в соседнем городе, полтора часа на электричке. Последний раз они с Колей виделись на нашей свадьбе. Не поссорились, нет. Просто... никак. Два чужих человека с общими родителями. Поздравляют друг друга с днём рождения в мессенджере, и на этом всё.

Вечером, когда свекровь уехала, я не выдержала.

— Коль, объясни мне логику твоей мамы. Она говорит, что детям нужны братья и сёстры для поддержки. А вы со Светой вообще не общаетесь.

Он пожал плечами:

— Ну, так вышло. Разные интересы, разные компании. Потом она уехала учиться, я здесь остался.

— И вы друг друга ни разу не поддержали? За всю жизнь?

— Да как-то... не было нужды.

— Вот именно. Так какой смысл рожать второго только ради того, чтобы «детям было к кому обратиться»? Это вообще не гарантия. Вот случись что, ты к Свете обратишься за помощью?

— Я с тобой согласен. Она будет последним человеком, к которому я пойду за помощью. Но маме ты это не объяснишь.

Не объясню. Я давно это поняла.

Марьяне сейчас два года. Она топает по квартире, тащит кота за хвост, говорит «мама» и «папа», а недавно освоила слово «нет». Мы выплачиваем ипотеку, потихоньку делаем ремонт на кухне, откладываем на летний отпуск. Живём.

А Валентина Петровна по-прежнему звонит каждую неделю. И каждый разговор так или иначе сводится к одному.

— Наташа, вы подумайте всё-таки. Одного ребёнка мало. Вам надо двоих. А лучше бы троих!

Троих. Я представляю троих детей в нашей двушке с недоделанным ремонтом и ипотекой на пятнадцать лет — и молча считаю до десяти.

— Подумаем, Валентина Петровна.

Я давно научилась этой фразе. Она ничего не обещает, но и не провоцирует споры. Подумаем. А решим — сами.

Иногда я смотрю на Марьяну и думаю: может, когда-нибудь. Когда закроем ипотеку. Когда встанем на ноги. Когда сами захотим, а не потому что «часики тикают» и «родители не вечные».