Родители не могли поделить имущество и издёргали меня, но я устала

Год назад мои родители развелись. Казалось бы, обычное дело — статистика разводов в стране такая, что удивляться нечему. Но я удивилась. Даже не так — я была в шоке.

Тридцать пять лет брака. Тридцать пять лет ежедневного бурчания, недовольства, претензий и упрёков. Мама всегда говорила, что папа её не ценит. Папа всегда говорил, что мама слишком много требует.

Они могли неделями общаться через меня, даже живя в одной квартире. «Наташа, передай отцу, что суп на плите». «Наташа, скажи матери, что я задержусь на работе». Я выросла в этом, я привыкла. Мне казалось, что так живут все семьи — просто одни лучше притворяются счастливыми, а другие, как мои родители, даже не пытаются.

Я была уверена, что они будут бурчать до конца жизни, но никогда не разведутся. Куда им? Маме шестьдесят два, папе шестьдесят пять. Всё общее — квартира, дача, машина, даже банковский счёт один на двоих. Я думала, что их держит вместе инерция, привычка, страх перемен. Оказалось, что тридцать пять лет — это не гарантия ничего.

Папа объявил о разводе в марте, на мамин день рождения. Изысканное чувство момента, да. Мама сначала не поверила, потом заплакала, потом швырнула в него тарелкой с тортом. Я узнала об этом вечером того же дня, когда мама позвонила мне в слезах.

— Наташенька, он от меня уходит! Тридцать пять лет жизни коту под хвост!

Я приехала. Успокаивала. Слушала длинный монолог о том, какой папа неблагодарный, как она на него молодость потратила, как его носки стирала и борщи варила. Потом позвонил папа — уехав от мамы, разумеется.

— Наташа, я так больше не могу. Ты же понимаешь?

Я не понимала. Точнее, я понимала обоих и не понимала никого. Почему сейчас? Почему после тридцати пяти лет? Почему я должна это выслушивать?

Развод они оформили быстро — детей несовершеннолетних нет, обоюдное согласие. А вот дальше начался ад.

Делить имущество через суд они отказались. Мама сказала, что ей стыдно выносить сор из избы. Папа сказал, что не хочет, чтобы соседи узнали. Как будто соседям есть дело до чужой посуды и дачных грядок. Но гордость — странная штука. Она не позволяла им нанять адвокатов, зато прекрасно позволяла орать друг на друга по телефону.

Сначала они пытались общаться напрямую. Это закончилось после второй встречи, когда папа хлопнул дверью так, что стены затряслись. После этого они решили, что им нужен посредник.

Посредником, разумеется, назначили меня.

— Наташа, ты же наша дочь, — сказала мама. — Кто, если не ты?

— Наташа, ты объективная, — сказал папа. — Ты нас рассудишь.

Объективная. Рассужу. Как будто я судья, а не их ребёнок. Как будто у меня нет своей жизни, работы, проблем.

Началось с малого. «Наташа, скажи отцу, что сервиз моей бабушки остаётся мне». «Наташа, объясни матери, что я купил этот телевизор на свои деньги». Потом масштаб вырос. Квартира. Дача. Машина. Гараж. Деньги на счету. Каждый вопрос превращался в многочасовые переговоры.

Я ездила к маме — выслушивала её версию. Ехала к папе — выслушивала его версию. Возвращалась к маме — передавала папины условия. Мама возмущалась. Я снова ехала к папе. Папа возмущался. Я возвращалась домой совершенно выжатая, без сил даже чай заварить.

У меня есть работа. Вернее, была — потому что из-за постоянных поездок к родителям я начала пропускать дедлайны. Есть личная жизнь — была, потому что Серёжа устал слушать мои пересказы семейных драм вместо нормальных разговоров. Есть здоровье — было, потому что я три месяца откладывала операцию.

Да, операцию. Ничего смертельного — удаление кисты, плановое вмешательство. Врач назначил на июнь. В июне мама позвонила в панике, потому что папа якобы хочет забрать дачу.

— Наташенька, приезжай срочно! Надо документы поднять, там всё на меня записано, но он говорит, что платил!

Я перенесла операцию на июль. В июле папа решил продавать машину, и мама потребовала половину денег.

— Наташа, ты должна с ним поговорить. Он тебя послушает.

Я перенесла операцию на август. В августе был делёж дачной мебели. В сентябре — спор о том, кому достанется гараж. В октябре — выяснение, кто кому должен за ремонт трёхлетней давности.

Когда я наконец сказала маме, что у меня операция через неделю и я не смогу приехать, она ответила:

— Какая операция? У тебя ничего серьёзного, подождёт. А вот отец хочет забрать мой плед, представляешь? Тот самый, шерстяной, который мне тётя Зина подарила!

Плед. Моя операция — ничего серьёзного. Плед — катастрофа.

Папа отреагировал не лучше:

— Наташа, я понимаю, что тебе некогда, но это важно. Мать совсем обнаглела, требует половину гаража. Какую половину? Я его своими руками строил!

— Пап, я лежу в больнице.

— Ну так позвони ей оттуда, что тебе, трудно?

Мне было трудно. Мне было невыносимо трудно. Но они этого не видели. Или не хотели видеть — что, в общем-то, одно и то же.

Решение пришло неожиданно. Я лежала в палате после операции — всё прошло хорошо, спасибо врачам — и смотрела на телефон. Семнадцать пропущенных от мамы. Двенадцать от папы. Сообщения: «Срочно перезвони», «Ты что, не видишь, что я звоню?», «Наташа, это важно!».

Ни одного сообщения «Как ты?». Ни одного «Как прошла операция?». Ни одного.

Я пролежала в больнице пять дней. За это время мама прислала сорок три сообщения — все о разделе имущества. Папа — тридцать одно, плюс голосовые. Когда я вышла и включила телефон, первым делом услышала мамин голос:

— Наконец-то! Я звоню, звоню! Приезжай завтра, надо поговорить. Отец начал заикаться по поводу квартиры!

— Мам, я только что из больницы.

— Ну и что? Ты не понимаешь, что ли? Я про квартиру говорю!

Я положила трубку. Посидела минут десять, глядя в стену. Потом пошла и купила новую сим-карту с новым номером.

Это было два месяца назад.

Я переехала на другую съёмную квартиру — старый адрес знали оба родителя и могли заявиться в любой момент. Новый номер не дала никому из общих знакомых. Соцсети поставила на приват, почту проверяю выборочно.

Друзья говорят, что я поступила жёстко. Может быть. Но я не жалею.

Тридцать пять лет мои родители не научились слышать друг друга. Они не научились разговаривать, договариваться, уступать. Они не научились видеть в другом человеке человека, а не противника. И они точно не научились видеть во мне человека — только инструмент для решения своих проблем.

«Ты же дочь, ты обязана». Нет. Я дочь, но я не обязана. Я не обязана быть судьёй, адвокатом, переводчиком с маминого на папин. Я не обязана жертвовать своим здоровьем, работой и жизнью ради чужих пледов и ложек. Да даже ради квартиры!

Я много раз пыталась поговорить, расставить границы, сказать, что так нельзя. Пыталась. Много раз. «Мам, я не могу сегодня, у меня работа». — «Подождёт твоя работа!» «Пап, я устала, давай завтра». — «Какое завтра, это срочно!» Они не слышали меня тридцать пять лет. Они не услышали бы и на тридцать шестой.

Сейчас мне спокойно. Странно спокойно. Я высыпаюсь. Я успеваю на работу. Я снова встречаюсь с Серёжей — он вернулся, когда понял, что семейные драмы закончились. Я живу свою жизнь.

А родители... Они взрослые люди. Им за шестьдесят. Пусть сами делят свои ложки, пледы, дачи, квартиры, гаражи и обиды. Меня это больше не касается. Мне от них ничего не нужно.