Родители ничего обо мне не знают и меня это устраивает

Мама звонит каждое воскресенье в одиннадцать утра. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встаёт на востоке. И каждое воскресенье я готовлюсь к этому звонку, как к маленькому экзамену: продумываю, что сказать, а главное — что не говорить.

Мне тридцать два года. У меня хорошая работа, любимый мужчина, своя квартира. И родители, которые уверены, что я до сих пор снимаю угол где-то на окраине, работаю на бесперспективной должности и встречаюсь непонятно с кем.

Так проще. Для всех.

Я не помню, когда именно научилась молчать. Наверное, это происходило постепенно, как вода точит камень. Капля за каплей, замечание за замечанием.

В детстве я приносила из школы рисунки — мне нравилось рисовать, и учительница хвалила. Мама смотрела мельком и говорила: «А вот у Светы из соседнего подъезда — она в художественную школу ходит — вот там рисунки! А это что? Небо зелёное, трава какая-то кривая».

Я получала четвёрки — «могла бы и на пятёрку, если бы старалась». Получала пятёрки — «подумаешь, пятёрка, вот Маша Крюкова на олимпиаду ездит». Маша Крюкова, господи. Я до сих пор помню это имя, хотя ни разу в жизни её не видела.

Я пыталась спорить. Лет до двадцати пяти, наверное, пыталась. Доказывала, объясняла, приводила аргументы. А потом поняла: это как кричать в колодец. Эхо возвращается, но ничего не меняется.

Три года назад я познакомилась с Димой. Он работает программистом, спокойный, добрый, с дурацким чувством юмора — из тех, кто смеётся над своими же шутками. Мы полгода встречались, прежде чем я решилась познакомить его с родителями.

Господи, зачем я это сделала?

Дима приехал с цветами и тортом. Улыбался, шутил, пытался найти общий язык. Папа весь вечер смотрел на него так, будто оценивал подержанную машину. Мама задавала вопросы тоном следователя.

— Катя, — сказала мама, — ну что это за мужчина? Программист какой-то. Сидит за компьютером целыми днями, зрение испортит. А ты видела, как он вилку держит? И вообще, несерьёзный он какой-то. Вот у Галины Петровны племянница — за бизнесмена вышла. Машина, квартира в центре...

— Мам, — перебила я, — он хороший человек.

— Ой, Катя, хороший! Много вас таких, кто за «хороших» замуж выходит, а потом плачет. Ты подумай головой, а не сердцем. Мы же тебе добра желаем.

Я тогда положила трубку и долго сидела на кухне. Дима обнял меня, спросил, что случилось. Я сказала — ничего, просто устала.

С тех пор я перестала рассказывать о наших отношениях. Мама иногда спрашивала: «Ну как там твой программист?» Я отвечала что-то невнятное. Постепенно спрашивать перестали. Наверное, решили, что мы расстались. Я не стала разубеждать.

Полгода назад Дима сделал предложение. Красиво, на крыше, с кольцом и нервно дрожащими руками. Я сказала «да» ещё до того, как он закончил свою сбивчивую речь.

Откладываю этот момент как могу.

В марте меня повысили. Я теперь руковожу отделом — двенадцать человек в подчинении, серьёзные проекты, зарплата выросла почти вдвое. Начальник на собрании сказал, что я «один из самых ценных сотрудников компании».

Я вышла из переговорной и первым делом подумала: надо позвонить маме, рассказать. Рефлекс из детства, когда хорошие новости ещё казались мостиком к родительской любви.

Потом представила этот разговор.

«Руководитель отдела? И что, прибавка большая? А, ну это по нынешним временам ничего... Хотя вот Лена, помнишь, с которой ты в школе училась? Она в банке работает, так там вообще другие деньги. И ответственности, наверное, меньше. Ты смотри, не надорвись, ты же знаешь, ты у нас не очень-то стрессоустойчивая...»

Родители до сих пор думают, что я работаю на той же должности, что и пять лет назад.

Квартира — отдельная история. Два года назад я взяла ипотеку. Небольшая однушка, но своя. С балконом, откуда виден парк. С кухней, где помещается нормальный стол. С ванной, в которой можно лежать, а не скрючиваться.

Родители уверены, что я снимаю. Когда приезжала к ним на Новый год, мама как обычно спросила:

— Ну что, всё снимаешь? Сколько платишь-то?

— Двадцать пять, — соврала я.

— Кошмар какой. Деньги на ветер. Вот копила бы на свою, откладывала бы...

— Мам, я откладываю.

— Ой, знаю я, как ты откладываешь. Транжирка. Вся в тётю Валю. Та тоже копить не умела, так и умерла в съёмной квартире.

Я промолчала. Можно было сказать правду — вот, мам, у меня своя квартира, ипотека, всё серьёзно. Но я представила продолжение: «Какой банк? Под какой процент? Ой, это же грабёж! А район какой? Ну и зачем тебе там, на отшибе? Надо было с нами посоветоваться, мы бы подсказали...»

Воскресенье, одиннадцать утра. Телефон звонит.

— Алло, мам.

— Катя, привет. Как дела?

— Нормально. Работаю, отдыхаю.

— Угу. Слушай, а я тут с Ниной Владимировной разговаривала — помнишь её, с пятого этажа? Так вот у неё дочка...

Дальше следует история о дочке Нины Владимировны, которая переехала в Москву, устроилась в крупную компанию и уже купила машину. Я слушаю вполуха, поддакиваю в нужных местах.

— ...а ты всё там сидишь. Может, тоже в Москву поехала бы?

— Мам, мне здесь хорошо.

— Ну как знаешь. Ты вообще замуж-то собираешься когда-нибудь? Мне уже перед людьми неудобно — все спрашивают, а что отвечать?

Вот он, момент. Можно сказать сейчас. Можно произнести: «Мам, я выхожу замуж в июне».

— Мам... — начинаю я.

— Что?

— Да ничего. Подумаю насчёт замужества.

— Вот-вот, подумай. И программиста своего бросай уже, найди нормального мужика.

Я сбрасываю звонок через пять минут, обещав приехать на следующие выходные.

Дима садится рядом, обнимает.

— Когда скажешь?

— Скоро. Надо же приглашение отправить.

— Они приедут?

— Наверное.

Он молчит, гладит меня по волосам. Знает — не надо давить.

Я не ненавижу своих родителей. Это было бы проще — ненависть чёткая, понятная. А у меня — что-то мутное, усталое. Я знаю, что они любят меня по-своему. Просто их любовь выглядит как список моих недостатков и способов их исправить.

Я научилась жить с этим. Научилась дозировать информацию, строить стены, защищаться молчанием. Это не идеальный выход — скорее, костыль. Но он работает.

Через месяц я отправлю приглашение на свадьбу. Они удивятся, возможно, обидятся. Будет разговор — тяжёлый, неприятный. Мама скажет: «Почему мы узнаём последними?» И я не смогу ответить честно: «Потому что вы первыми всё испортите».

Про квартиру расскажу позже. Или не расскажу никогда. Это моё пространство, мой дом, моя территория без критики.

Иногда я представляю: что, если бы всё было иначе? Если бы я могла прийти и сказать: «Мам, пап, у меня всё хорошо» — и услышать в ответ: «Мы рады за тебя»? Без сравнений, без советов, без «а вот у соседки...»

Но это фантазии. Реальность — воскресные звонки, осторожные полуправды и тишина, которая защищает лучше любых слов.

Тишина — это моя формула мира.