Родная дочь оказалась мошенницей

Когда в дверь позвонили, я сначала решила, что опять соседский мальчишка пришёл за зарядкой — у них вечно всё разряжается. Но в глазок увидела незнакомого паренька в тёмной куртке, с папкой под мышкой.

– Добрый день, – вежливо улыбнулся он, когда я открыла. – Антонина Ивановна?

– Да, – кивнула я, по привычке прижимая к груди халат. – А вы кто будете?

Парень протянул визитку: «Агентство недвижимости “Новый дом”». Мелкими буквами — имя, телефон.

– Ваша дочь просила приехать, – сказал он. – Нужно провести предварительную оценку дома. Вот, – вытащил планшет, включил. – Здесь краткая форма согласия, нужно только расписаться.

Я уставилась на светящийся экран. Крупными буквами: «Согласие на осмотр объекта с целью последующей реализации». Ниже — место для подписи.

– Какой ещё осмотр? – спросила я. – Кто вас просил‑то?

– Елена Сергеевна, – уверенно ответил он. – Говорит, вы обсуждали возможность переезда в квартиру поближе к городу, и решили начать с оценки. По доверенности я уполномочен…

Я не выдержала, прервала его:

– Стоп. Какой переезд? Какой доверенности? Я никого не просила ничего оценивать. И продавать дом не собираюсь.

Весёлая улыбка слетела у него с лица.

– Может, вы забыли? – осторожно предположил он. – Вот копия доверенности, – он достал из папки лист с синей печатью. – Подпись ваша.

Я на автомате надела очки, взяла лист. Вверху — мои паспортные данные, ниже текст, внизу — закорючка, подозрительно похожая на мою подпись. Настолько похожая, что у меня по спине пробежал холодок.

Я медленно подняла глаза:

– Молодой человек, вы меня извините, но сейчас вы возьмёте свои бумажки и уйдёте. Пока я сама не разберусь, что это за цирк.

Он замялся:

– Но мне же… Мне сказали…

– Я сказала, – отрезала, – идите.

Я захлопнула дверь, прислонилась спиной к холодному дереву. Сердце ушло в пятки, в ушах шумело.

Так. Спокойно, Тоня. Дышим.

Я прошла на кухню, села на табурет, уставилась на знакомую до слёз плитку: голубые цветочки, положенные ещё с Фёдором своими руками. Наш дом. Мой дом. Тридцать лет тут живу.

И вот сейчас какой‑то мальчишка с планшетом говорит, что дочь решила всё за меня.

Телефон зазвонил в шесть вечера, как по расписанию. На экране – «Лена». Моя единственная. Раньше она звонила каждый день, теперь – раз в неделю. Иногда – реже.

Я долго смотрела на её имя, прежде чем провести пальцем по зелёной кнопке.

– Алло.

– Ма, привет! – её голос звучал непривычно бодро. – Как ты? Я сегодня целый день на ногах, только добежала до телефона.

– Лена, – перебила я, не выдержав. – Это что за риелтор ко мне сегодня приходил?

Мгновение тишины. Я прямо слышала, как в трубке краем уха звякнула посуда – она, наверное, на кухне стояла.

– А, он уже приезжал… – протянула. – Я же тебе говорила на прошлой неделе. Помнишь, мы обсуждали, что тебе трудно одной в доме, что зимой скользко, что лестница крутая…

– Обсуждали, – согласилась я. – Ты заикалась, что «можно когда‑нибудь подумать о варианте поменьше». Но меня никто не спрашивал, хочу ли я, чтобы чужой человек лазил по моему дому и считал, сколько это «когда‑нибудь» будет стоить.

– Ма, не начинай, пожалуйста, – вздохнула Лена. – Я же из лучших побуждений. Ты живёшь в этом доме одна, зима на носу, ты в прошлом году падала на крыльце… А так — уютная однушка с лифтом, рядом поликлиника, магазины.

– А доверенность откуда взялась? – спросила я. – Я чего‑то не помню, чтобы давала тебе право продавать мой дом.

Лена замолчала на пару секунд, потом сказала:

– Ма, ты просто не помнишь. Мы у нотариуса были, когда я тебе карточку в банке оформляла. Там ещё бумаги какие‑то подписывали, помнишь?

Я вспомнила только тесный кабинет нотариуса, запах мыла и дешёвого кофе. Тогда Лена суетливо показывала мне, куда подписать, чтобы «пенсия теперь сразу на карту приходила». Я действительно не вчитывалась.

– Никакой доверенности на продажу дома я подписывать не собиралась, – сказала жёстко. – И продавать я его не хочу.

– В твоём возрасте, – начала она мягким голосом, – надо думать не только о желаниях, но и об удобстве. Я же о тебе забочусь.

Я отключилась. «В твоём возрасте». Как будто моё «семьдесят один» – это уже такая степень деменции, при которой можно не спрашивать.

Ночь я проспала плохо. Снилось, что по двору бродят люди с рулетками, заглядывают в окна и шепчутся: «Недвижимость… объект… выгодно». Просыпалась в поту, шла на кухню пить воду.

Наутро, не позавтракав толком, поехала в город. К нотариусу. Не к тому, куда Лена водила, а к нашей старой знакомой, Галине Петровне. В очереди сидела час, слушала, как бабки обсуждают цены на гречку, как внучки бросают трубки…

Когда зашла в кабинет, Галина Петровна сняла очки, улыбнулась:

– Тоня, сколько лет‑то! Не сдохла, гляжу.

– Пока ещё держусь, – попыталась улыбнуться я. – Вот, глянь, – положила на стол копию доверенности, что вчера видела. – Это вообще что такое?

Она надела очки, пробежалась глазами по тексту, поморщилась.

– Доверенность на распоряжение недвижимостью… – пробормотала. – На Лену выдана. Подпись… очень похожа на твою.

– Я такого не помню, – отрезала.

– Ты точно в этом кабинете не подписывала, – кивнула Галина Петровна. – У нас такого бланка нет. Но по виду – всё официально. Печать, регистрационный номер…

– Что делать?

– Идти к юристу и в полицию, Тонь. Тут пахнет мошенничеством.

Слово «мошенничество» прозвучало как выстрел. Моя дочь – мошенник? Нет, так сказать язык не поворачивался. Но и верить, что это всё случайность, уже не получалось.

Когда я вернулась домой, в почтовом ящике лежало письмо с надписью «Судебная повестка». Я стояла в подъезде, поджав губы, распечатывая конверт. Пальцы скользили по бумагам.

«Повестка по делу о признании гражданки Орловой Антонины Сергеевны ограниченно дееспособной».

Меня будто ветром обдало. Ограниченно дееспособной. То есть официально признать, что я не совсем «в уме».

К повестке прилагались копии документов. Заявление Лены: «Мать забывает выключать газ, путает даты, не может самостоятельно обслуживать себя». И — вишенка на торте — заключение психиатра, какого‑то Никитина В.Л., где говорилось о «возрастных когнитивных изменениях» и «снижении критичности мышления».

Я пересмотрела: Никитин… Я никогда у него не была. Я вообще у психиатров не была, разве что в семидесятых в комиссии на права.

Мне хотелось то ли смеяться, то ли выть. То дочь, которой я родила, вырастила, учила уроки, вдруг решает, что я сама себе не хозяйка. То какой‑то незнакомый мужик‑врач по чужим словам пишет, что я «не могу осознавать последствия своих действий».

В этот момент зазвонил телефон. «Сережа», мой внук.

– Ба, привет, – голос у него был взволнованный. – Можно зайти сегодня? Надо… поговорить.

– Приходи, – сказала. – И маму свою прихвати.

На кухню они вошли вдвоём. Сергей – высокий, двадцатилетний уже почти мужчина, с щетиной и вечными наушниками в ушах, Лена – усталая, с тёмными кругами под глазами.

Я смотрела на них и понимала: сейчас будет представление. Только не знала, в каком жанре.

– Мама, – начала Лена, – давай без криков, ладно? Мы пришли нормально поговорить.

– Начинай, – сказала я, убирая повестку в сторону.

Она сжала губы:

– Ты же понимаешь, что жить одной в этом доме… – она обвела взглядом кухню, окна, из которых виднелся наш сад, – опасно. Ты прошлой зимой падала два раза. То лёд, то сугроб. Ты забывала выключить плиту.

– Я один раз забыла, – поправила я. – Ты каждый раз делаешь из мухи слона.

Сергей вмешался:

– Ба, мы ведь не враги тебе. Мы правда переживаем. Мы нашли хороший пансионат… – он полез в телефон. – Там комнаты по двум людям, есть врач постоянный, питание. Ты там не будешь одна.

– Я положила перед ними повестку. – И это… – ткнула пальцем, – всё ради моего блага, да?

Сергей взял бумагу, пробежал глазами, побагровел.

– Мама, это что вообще? – повернулся к ней. – Бабулю недееспособной объявить? Ты в своём уме?

– Серёжа, не вмешивайся, – резко сказала Лена. – Это взрослые вопросы.

– Очень взрослые, – хмыкнула я. – По сути – лишить меня права решать за себя. А заодно – иметь полный доступ ко всему, что у меня есть.

Лена вспыхнула:

– Мама, не переворачивай! Я не ради денег. Я… – она запнулась, – я не тяну одна. Кредиты, съёмное жильё, Серёжа учится.

– Ты разводилась, не посоветовавшись со мной. Ты брала кредиты, не советуясь. А теперь хочешь решать мою жизнь, потому что тебе «тяжело».

Сергей сел, опустил голову, мял в руках повестку.

– Ма, – тихо сказал он, – я не знал, что ты до такого дойдёшь. Я думал, ты просто уговорить бабулю хочешь.

– Я… я не хотела никому зла, – прошептала Лена. – Хотела как лучше.

– Для кого лучше? – спросила я. – Для меня – когда меня без моего ведома делают сумасшедшей?

Она закрыла лицо руками. Сергей встал, подошёл ко мне, положил ладонь на плечо.

– Ба, я буду на твоей стороне в суде, – сказал. – Это всё не по‑человечески.

Суд я видела только в кино. Настоящий оказался таким же серым, как и наш райцентр: узкий коридор, лавочки вдоль стен, люди с папками.

В зале было прохладно и пусто. Спереди – стол судьи, сбоку – секретарь, с другой стороны – стол истца. Лена сидела там с молодой женщиной в очках – её адвокат. Я устроилась напротив. Сергея судья допустил как свидетеля, он сидел позади меня.

– Рассматривается заявление гражданки Калининой Елены Сергеевны о признании частично недееспособной гражданки Калининой Антонины Сергеевны… – читала секретарь.

Слушать, как тебя официально называют человеком с ослабленной волей и умом, неприятно. Мягко говоря.

– Истец, обоснуйте ваши требования, – попросил судья.

Адвокат Лены поднялась:

– Ваша честь, наша подзащитная просит ограничить дееспособность своей матери в связи с возрастными изменениями и рисками, связанными с проживанием одной в частном доме. У Антонины Сергеевны уже были случаи падений, забывчивости, неосторожного обращения с газовым оборудованием…

– Один раз я чайник забыла выключить, – не выдержала я. – Через пять минут вспомнила и вернулась. Это ещё не повод…

– Антонина Сергеевна, говорить только по разрешению суда, – одёрнул меня судья.

Выступали и «специалисты». Тот самый психиатр Никитин рассказывал, что «на основании беседы с дочерью и ознакомления с характеристикой участкового» сделал выводы о моих возможных когнитивных нарушениях. В глаза меня он не видел ни разу.

– Это как врач ставит диагноз по рассказам соседки, – не удержалась я в перерыве, когда адвокат тихо спросила, как я себя чувствую. Та только усмехнулась: «Для них это будни».

Самым тяжёлым моментом был допрос Сергея. Как его ни готовили, он всё равно начал говорить то, что думал.

– Бабушка сама за собой ухаживает, – отвечал он на вопросы судьи. – Грядки копает, печку топит. Она всю жизнь одна всё тянула. Она может забыть телефон дома, но кто сейчас не забывает?

– То есть вы не видели случаев, когда бабушка проявляла признаки… – судья заглянул в бумажку, – дезориентированности?

– Нет, – твёрдо сказал Серёжа. – Кроме того, что она, может, по пять минут ищет очки, когда они у неё на голове. Но это у нас семейное.

Весь зал усмехнулся. Лена сжала губы.

Мой адвокат – седой мужчина с усталым взглядом – строил защиту не на эмоциях, а на фактах: медицинские карты, справки от участкового, характеристики из мест, где я волонтёрствовала.

– У Антонины Сергеевны нет психиатрического учёта, – перечислял он. – Жалоб на её поведение от соседей не зафиксировано. Единственный эпизод падения – зимой, при наледи, когда "скорая" фиксировала нормальное сознание.

Я сидела и думала о том, в какое кино меня занесло. Ещё полгода назад я планировала, какие розы посадить у крыльца, теперь сижу и слушаю, годна ли я к самостоятельной жизни.

Решение суд вынес не сразу. Через месяц пришло письмо: «В удовлетворении иска отказать. Оснований для ограничения дееспособности не установлено».

Лена подала апелляцию. Потом ещё раз что‑то пыталась. В итоге всё закончилось тем, что дом мы всё равно продали – по моей инициативе. Не потому, что она так хотела, а потому, что мне надоело жить в постоянном ожидании следующего иска.

Я купила небольшую двухкомнатную квартиру в городе поближе к поликлинике, оставила себе часть денег, остальное перевела на счёт внука.

Лена живёт где‑то в другой части города, работает, вроде бы выбралась из долгов. Мы иногда видимся на семейных мероприятиях – на похоронах, на днях рождения дальних родственников. Говорим о погоде, о лекарствах, о ценах.

Однажды, на поминках у тёти, она подошла ко мне на кухне, пока все сидели за столом.

– Ма, – тихо сказала, – ты меня когда‑нибудь простишь?

Я помешала ложкой чай в её кружке, посмотрела ей в глаза. Те самые зелёные глаза, которые когда‑то смотрели на меня из колыбели.

– Не знаю, Лена, – ответила честно. – Время покажет.

Она кивнула, отвела взгляд.

Вечером я вернулась в свою маленькую, но спокойную квартиру. Заварила чай, села у окна. За стеклом шёл мелкий дождь, по стеклу ползли струйки.

Рядом на подоконнике лежала стопка документов: выписка из ЕГРН, банковский договор, то самое судебное решение, уже помятое краями. Я перелистнула их, отложила в сторону.

Кому‑то может показаться, что для семидесятилетней бабки ходить по судам и адвокатам – бесполезная затея. Но внутри у меня было странное ощущение: будто я наконец сама за себя постояла. Не за дом – он всего лишь стены. За право самой решать, нужна ли мне их «забота».