Родня откровенно радуется моим неудачам и удивляется, что я с ними общаться не хочу

Я давно заметила одну вещь: у нашей родни удивительный нюх на чужие неприятности. Не на радости — нет. Радости проходят мимо них, как поезд мимо полустанка. А вот если у тебя что-то пошло не так — тут они все, тут они рядом, тут они с горящими глазами и участливыми голосами.

Меня зовут Катя, мне двадцать семь, и я живу в городке, где все друг друга знают. Не напрямую, так через третьи руки. Здесь невозможно споткнуться на улице, чтобы к вечеру об этом не узнала вся родня по маминой и папиной линии. А родни у меня много. Очень много.

Мой брат Саша старше меня на четыре года. Он понял всё раньше меня и давно свёл общение с роднёй к телефонным звонкам на дни рождения. Да и те всё короче с каждым годом. Я долго думала, что он просто нелюдимый, что ему всё равно, что он какой-то неправильный. Теперь я понимаю, что он просто умнее меня.

Всё началось ещё в школе, хотя тогда я этого не осознавала. Мне было двенадцать, когда я не прошла отбор в районную олимпиаду по математике. Ерунда, казалось бы.

Но на ближайшем семейном ужине тётя Люда, мамина сестра, с выражением глубочайшего сочувствия на лице спросила, правда ли, что я «не потянула». Она так и сказала — «не потянула».

Мама неловко улыбалась. Папа молчал. Двоюродная сестра Марина, которая была старше меня на год, смотрела с таким снисходительным любопытством, как смотрят на аквариумную рыбку, которая бьётся о стекло.

А за месяц до этого я выиграла школьный конкурс по литературе. Написала рассказ, который учительница потом зачитывала другим классам. Об этом не знал никто из родни. Ни один человек не спросил.

Потом был университет. Я поступила на бюджет — это прошло как-то незаметно, без торжественных обсуждений. Зато когда на втором курсе я завалила зимнюю сессию и пересдавала экзамен по статистике, об этом через неделю знал весь клан.

Бабушка Зина звонила маме, мама рассказывала ей, потому что не умела врать, а дальше информация расходилась, как круги по воде. Дядя Вова при встрече похлопал меня по плечу и сказал: «Ну, что, учёная, тяжело в учении?» И засмеялся. Все засмеялись. Им было весело.

Я получила красный диплом. На семейном обеде по этому поводу разговор через пять минут свернул на то, что «ну, это же не медицинский, не инженерный, а гуманитарный, там все получают красные дипломы». Это сказала тётя Наташа, папина сестра. Папа не возразил. Он вообще редко возражает родне. Мама покивала и перевела тему на салат.

Потом была личная жизнь. Я два года встречалась с Димой. Когда мы расстались, я не хотела об этом говорить. Просто не хотела. Это было больно и личное, и я имела право оставить это при себе.

Но в маленьком городке нет понятия «при себе». Кто-то видел Диму с другой девушкой, кто-то кому-то сказал, и на очередных посиделках у бабушки двоюродная тётя Галя спросила:

— Катюш, а что это Диму твоего видели с какой-то рыжей? Вы расстались, что ли?

Я почувствовала, как двенадцать пар глаз повернулись ко мне. Двенадцать. Я считала.

— Да, расстались. Давно уже. Не хочу об этом говорить.

— Ну как не хочешь? Мы же семья! Что случилось-то? Он тебя бросил?

— Я сказала, что не хочу об этом говорить.

Но чем твёрже я закрывала тему, тем настойчивее они копали. Галя передала эстафету тёте Люде, та — маме, мама вечером пришла ко мне в комнату и сказала, что родные переживают. Переживают! Я видела их лица за столом. Это было не переживание. Это было что-то другое. Что-то жадное и нездоровое.

Саша тогда позвонил мне — не знаю, как узнал, может, мама рассказала. Он сказал одну фразу, которую я запомнила навсегда: «Не корми их. Они этим питаются». И положил трубку.

Я не сразу поняла, что он имел в виду. Но потом начала замечать закономерность. Когда у двоюродного брата Лёши горел бизнес и он влез в долги — об этом говорили месяцами. Со вкусом, с деталями, с причмокиванием.

Когда тётя Наташа развелась — это обсуждали полгода на каждой встрече. Они не злые люди. Наверное. Просто у них есть эта странная потребность — чужая неудача как развлечение, как подтверждение чего-то важного для них самих. Может быть, того, что их собственная серая, тихая, ничем не примечательная жизнь — не так уж плоха. Пока у кого-то хуже.

Сейчас мне двадцать семь, и я работаю в маленькой рекламной компании. Полгода назад мы потеряли крупного клиента. Это был мой проект, моя ответственность, мой провал — я не отрицаю. Начальник поговорил со мной, я сделала выводы, мы пошли дальше. Нормальная рабочая ситуация.

Но через две недели на дне рождения у бабушки ко мне подсела тётя Люда — конечно, тётя Люда, кто же ещё — и с этим своим фирменным выражением вселенского сочувствия спросила, правда ли, что «на работе что-то не ладится».

Откуда? Откуда она знает? Я до сих пор не выяснила. В этом городке информация передаётся каким-то мистическим способом, как вирус, как запах дыма.

Я посмотрела на маму. Мама отвела глаза. Папа резал хлеб. Бабушка разливала компот.

— Всё нормально, — сказала я. — На работе всё хорошо.

— Ну, Катюш, нам же рассказали... Что ты клиента какого-то большого потеряла. Ты бы хоть поделилась, мы же не чужие. Может, помочь чем?

— Чем вы можете помочь в рекламном бизнесе, тётя Люда?

Она обиделась. Или сделала вид, что обиделась. Это у них тоже хорошо получается — обижаться, когда ты не даёшь им копаться в своих ранах.

А за месяц до этого я выиграла тендер, который принёс компании очень хорошие деньги. Начальник поблагодарил меня при всём коллективе. Это был один из лучших моих профессиональных моментов. Я рассказала об этом маме. Мама сказала: «Молодец» — и спросила, приду ли я в субботу помогать бабушке с огородом.

Я начала придумывать причины не ходить на семейные сборища. Это оказалось неожиданно легко. У нас на работе завал, я плохо себя чувствую, я обещала подруге помочь с переездом.

Каждый раз новая причина, каждый раз убедительная. Поначалу звонила мама и говорила, что все спрашивают, куда я пропала. Потом звонки стали реже.

Я теперь часто думаю о переезде. В другой город, побольше, где никто не знает моего имени. Где можно споткнуться, упасть, встать, отряхнуться — и никто не прибежит с горящими глазами спрашивать, больно ли было, и как именно больно, и точно ли не сломала ли я что-нибудь, и почему не рассказала об этом сама.

Город, где мои победы будут моими, и мои неудачи — тоже моими, и никто не будет тянуть их из меня, как нитку из свитера, пока весь свитер не развалится.

Саша живёт в областном центре. Работает программистом. У него жена, ребёнок, ипотека. Родня знает о нём примерно столько же, сколько о погоде на Марсе. Он звонит маме раз в две недели, приезжает на Новый год, дарит подарки и уезжает. Его считают чёрствым и неблагодарным. Я считаю его мудрым.

Я смотрю на объявления о вакансиях в других городах. Смотрю каждый вечер. Пока только смотрю. Но однажды я перестану просто смотреть.

Мама говорит, что семья — это главное. Может быть. Но семья — это когда радуются твоим победам, а не когда смакуют твои поражения. Семья — это когда закрытая дверь означает «я уважаю твоё пространство», а не «дай-ка я поищу другой вход».

У меня есть семья. Это Саша, который позвонил и сказал «не корми их». Это подруга Аня, которая после моего провала на работе пришла с вином и сказала: «Фигня, прорвёмся». Это мой кот Бублик, который вообще ничего не спрашивает, ластится и мурчит, когда мне плохо.

А остальные — это просто родственники. Это разные вещи.

Я скоро уеду. Они, конечно, будут обсуждать и это — смаковать, строить предположения, качать головами. Пусть. Мне будет всё равно.