Щедрый муж решил платить дочери-подростку за каждое домашнее дело

Идея пришла Мише в голову в феврале, и подал он её вполне убедительно.

— Варя должна научиться зарабатывать. Не просто получать карманные, а понимать связь между работой и деньгами. Давай платить ей за домашние дела.

— За какие дела?

— Уборка, машину помыть, помочь с чем-то крупным. Небольшие суммы, чтобы понимала цену.

Я сказала, что подумаю, но внутри уже была против. Просто хотела сформулировать почему.

Формулировала неделю. Получилось так: дом у нас общий. Мы в нём все живём, все едим, все пачкаем посуду и разбрасываем вещи. Убирают в нём поэтому все — не за деньги, а потому что это часть жизни, а не услуга, оказываемая семье со стороны.

Если мы начинаем платить Варе за уборку, мы автоматически говорим ей: убирать — это не твоё, это наше, а ты подрабатываешь. То есть быт — это забота родителей, а ребёнок в нём гость, которому можно предложить подработать.

Миша слушал внимательно, но не согласился.

— Лен, а что плохого в том, что она поймёт: за труд платят? Это же жизнь, так устроено.

— За труд платят на работе. Дома труд общий.

— Значит, ты хочешь, чтобы она убирала бесплатно.

— Я хочу, чтобы она убирала как человек, который здесь живёт.

Разошлись, не договорившись. А Миша, поскольку решение мы формально не приняли, начал действовать сам — предложил Варе двести рублей за помывку машины.

Варя помыла машину с невиданным энтузиазмом. Деньги получила. Через день спросила отца, можно ли ещё что-нибудь помыть.

Дальше система развернулась быстрее, чем мы оба ожидали.

Через две недели тринадцатилетняя Варя научилась главному навыку рыночной экономики: спрашивать цену до начала работы.

— Мам, вынести мусор — сколько?

— Варя, мусор — это просто мусор. Никто за него не платит.

— А папа за машину платит.

— Машина — отдельная история.

— А почему отдельная?

И вот на этот вопрос у меня не было хорошего ответа, потому что граница действительно оказалась произвольной. Мы её не проводили — она возникла сама, из того, что Миша решил оплачивать, а что нет.

Дальше стало веселее. Варя перестала делать что-либо просто так.

Раньше она могла — не всегда, но бывало — сама убрать со стола или загрузить посудомойку. Теперь любое подобное действие предварялось уточнением, входит ли оно в оплачиваемый список.

Однажды я попросила её помочь развесить бельё. Она посмотрела на меня и спросила:

— А это платно?

Я тогда ничего не ответила. Просто развесила сама, потому что была слишком злая, чтобы разговаривать. Ребёнок явно мог услышать то, что для его ушей никак не предназначалось.

Вечером поругались с Мишей.

— Ты видишь, что происходит? Она теперь торгуется за каждое движение.

— Она просто уточняет условия. Это нормально.

— Это ненормально, Миша. Это ребёнок, который перестал понимать, что дом — общий.

— Или ребёнок, который понял, что труд имеет ценность.

Мы оба стояли на своём.

В марте приехал Гриша, мой брат, и, естественно, влез в дискуссию — он всегда влезает.

— Лен, а чего ты против-то? — сказал он за ужином. — Взрослым за работу платят. Почему детям нельзя?

— Потому что мытьё посуды — не работа, а часть жизни.

— Так и у взрослых работа — часть жизни. И им платят.

— Гриш, мне за ужин, который вы сейчас едите, кто-нибудь заплатит?

Он засмеялся.

— Ну ты сравнила.

— А почему нет? Я готовлю каждый день. Стираю. Убираю. Это труд, у него есть ценность, как вы говорите. Кто мне за него платит?

За столом стало тихо. Миша посмотрел на меня как-то по-новому.

— Лен, это другое.

— Чем другое, Миш? Ты хочешь научить дочь, что за домашний труд платят. Отлично. Тогда давай начнём с меня. Двадцать лет стажа.

Он не нашёлся, что ответить сразу.

Потом сказал:

— Ты передёргиваешь.

— Немного. Но суть та же.

Гриша попытался спасти позицию, сказал, что можно платить только за дополнительное, а не за базовое. И вот тут, как ни странно, разговор наконец сдвинулся с места — потому что впервые кто-то произнёс слово «дополнительное».

Мы просидели на кухне до полуночи и разбирали каждое дело по отдельности.

Что делает Варя, потому что живёт здесь? Убирает свою комнату. Моет за собой посуду. Выносит мусор в свою очередь. Развешивает бельё, когда просят. Пылесосит раз в неделю. Всё это — быт, общий и бесплатный, ровно как для меня и Миши.

Что можно считать дополнительным? То, чего никто из нас делать не обязан. Помыть машину — да, мы её моем на мойке за деньги. Разобрать балкон, который стоит захламлённый третий год. Помочь Мише с покраской забора на даче. Отсортировать и вынести старые вещи.

То есть не «домашний труд за деньги», а «работа, которую мы иначе кому-то заказали бы».

Варе объяснили новую схему на следующий день. Она выслушала и сразу задала главный вопрос:

— То есть посуду теперь бесплатно?

— Посуду — бесплатно. Ты в этом доме живёшь и ешь с этих тарелок.

— А балкон?

— Балкон — за деньги. Балкон мы бы иначе кому-то заказали.

Она подумала. Спросила ещё пару уточнений, кажется, попыталась протестировать границы («а если я уберу не только свою комнату, а всю квартиру?» — нет, всё равно бесплатно, потому что квартира общая), и в итоге приняла.

Балкон разобрала за два дня, получила тысячу, была очень довольна.

Работает эта схема уже полгода. Не идеально — периодически возникают спорные случаи, и мы спорим заново. Помыть окна — это быт или дополнительное? Решили, что дополнительное, потому что мы сами их моем раз в год и еле заставляем себя.

Миша до сих пор считает, что я слишком жёсткая в вопросе базового быта. Я до сих пор считаю, что он слишком легко готов конвертировать семью в услуги.

Но схема живёт, потому что оба немного уступили.

Что меня примирило с ситуацией окончательно — один разговор с Варей в мае.

Она сама, без просьбы, вымыла пол на кухне, когда я была на работе. Я вернулась, удивилась, спросила зачем.

— Ты вчера поздно пришла и уставшая была. Я подумала, тебе будет приятно.

— Спасибо. Это очень приятно.

— Только это бесплатно, да? — уточнила она с усмешкой.

— Бесплатно.

— Ну и ладно.

И вот в этом «ну и ладно» было всё, чего я хотела добиться. Что она понимает разницу. Что есть вещи, которые делают за деньги, и вещи, которые делают, потому что человек тебе не чужой.

Миша, кстати, тоже это услышал. И сказал вечером:

— Ну ладно, может, ты была права наполовину.

Наполовину — это, в общем, максимум, на который можно рассчитывать в таких спорах.