Сестра четвёртый раз беременна, муж ей сказал, что если будет опять дочка, то он уйдёт

Я всегда знала, что от этого брака ничего хорошего ждать не стоит. Просто чувствовала. Не потому что я какая-то провидица или завидовала сестре — нет. Просто были звоночки, которые Маша упорно не хотела слышать, а я слышала за неё. За нас обеих.

Началось всё ещё до свадьбы. Толя был из тех мужиков, которые на словах — орлы, а на деле — мокрые воробьи. Красиво говорил, широко улыбался, мог при родителях стул Маше отодвинуть и пальто подать. А без зрителей — руки в карманы и морда кирпичом. Я это видела. Мама видела. Маша — нет. Или не хотела видеть, что, в общем-то, одно и то же.

Свадьбу сыграли летом, через год Маша забеременела. Первые месяцы Толя ещё как-то держал лицо. Ходил с ней на приёмы, покупал витамины, даже однажды сварил ей куриный бульон, о чём потом рассказывал так, будто совершил подвиг. А потом было УЗИ. Шестнадцатая неделя, если я правильно помню. Маша позвонила мне прямо из машины — голос дрожащий, но счастливый.

— Алин, девочка! У нас девочка будет!

Я обрадовалась. Искренне. Племянница — это же чудо. Стала спрашивать про имена, про размеры, про то, как малышка на экране выглядела. А Маша вдруг замолчала, и я услышала на фоне Толин голос — глухой, недовольный: «Ну вот, блин. Я же пацана хотел».

Маша быстро свернула разговор, сказала — потом перезвоню. Перезвонила через три часа, уже весёлая, уже с объяснениями: ну, он просто расстроился немного, все мужчины хотят сына первым, это нормально, он привыкнет.

Не привык.

Интерес к беременной жене у Толи угас, как свечка на сквозняке. Маша ходила на приёмы одна, одна покупала вещи для малышки, одна собирала сумку в роддом. Я помогала, конечно. Мама помогала. Но мы не были её мужем, и это ощущалось — в каждом Машином «ну он устал», «ну у него работа», «ну мужчины вообще не очень в это вникают».

На выписку Толя приехал. Стоял с цветами, как положено. Но лицо у него было такое, будто он на похоронах. Держал дочку неловко, смотрел на неё без тепла, без того сумасшедшего восторга, который я видела у других отцов. Фотографии с выписки до сих пор где-то есть — на них Маша с измученной, но счастливой улыбкой, а рядом Толя с выражением лица человека, которому подсунули не тот заказ в ресторане.

Дальше — хуже. Толку от него не было никакого. Ночные кормления — Маша одна. Колики — Маша одна. Первые зубы, первые шаги, первое слово — всё мимо него. Он приходил с работы, ужинал, садился за компьютер. Иногда бросал через плечо: «Чего она опять орёт?» И Маша, вместо того чтобы сказать ему всё, что положено сказать в такой ситуации, хватала дочку и уносила в другую комнату, чтобы не мешала папе отдыхать.

Я не выдержала однажды. Мы сидели у мамы на кухне, Маша приехала с Полиной — так назвали девочку. Толя, разумеется, не приехал.

— Маш, ну ты сама-то видишь, что происходит? — спросила я. — Он ребёнком не занимается вообще. Ты одна тянешь всё.

— Алин, ну он работает. И потом, Полинка подрастёт, станет поинтереснее, он включится. Мужчины не умеют с маленькими.

— Он не «не умеет». Он не хочет. Потому что она девочка. Ты сама это знаешь.

Маша отвела взгляд и промолчала. Мама стояла у плиты и тоже молчала, но я видела, как побелели её пальцы на ручке сковородки.

Не наладилось. Полинке исполнился год, потом два. Толя так и не «включился». Зато Маша снова забеременела. И снова УЗИ, и снова — девочка. Варенька.

Толя отреагировал ещё хуже, чем в первый раз. Не скандалил — нет, он вообще был не из тех, кто кричит. Он просто замолкал. Отключался. Становился мебелью в собственном доме. Функционировал: утром уехал, вечером приехал, поел, лёг. Между ним и семьёй стояла стеклянная стена, и он не собирался её разбивать.

Все — я, мама, подруги, даже соседка баба Люда, которая вообще в чужие дела не лезла — все говорили Маше одно и то же: разводись. Реакция мужа неадекватна. Это не нормально. Это не «мужской характер» и не «так у всех». Маша слушала, кивала, а потом тихо говорила своё вечное: «Вот подрастут дети, и всё наладится. Ему просто нужно время».

Время шло. Ничего не налаживалось.

А потом Маша забеременела в третий раз, и я помню, как она сказала мне по телефону, голосом человека, который сам себя пытается убедить: «Может, в этот раз мальчик». Не «может, в этот раз всё будет хорошо» — а именно «мальчик». Как будто пол ребёнка — это лотерейный билет, от которого зависит, будет ли у неё нормальная семья.

Билет снова не выиграл. Третья девочка. Сонечка.

Толя на выписку не приехал. Вообще. Просто не приехал. Маша стояла на крыльце роддома с новорождённой на руках, а встречали её мы с мамой. Я держала букет и воздушные шары, улыбалась для фотографий и чувствовала, как внутри что-то горит от злости. От бессилия. Мама плакала, говорила — от счастья, но мы обе знали, что не от счастья.

Это уже был не звоночек. Это был набат. Колокол, от которого закладывает уши и трясутся стены. Но Маша будто оглохла. Она нашла объяснение и этому: у него на работе аврал, он не мог вырваться, он потом извинился, привёз ей торт. Торт. За то, что не приехал встретить собственную дочь из роддома. Я тогда чуть язык себе не откусила, чтобы не наговорить лишнего.

Прошло два года. Три девочки — Полина, Варя, Соня. Три маленькие девочки, которых отец знал по именам, но не знал по сути. Не знал, что Полина боится темноты, что Варя обожает рисовать, что Соня засыпает только под колыбельную. Это всё знала Маша. И я. И мама. Но не он.

А потом Маша позвонила мне и сказала, что снова беременна. Четвёртый раз. Голос у неё был такой, что я сначала подумала — случилось что-то страшное. В каком-то смысле так и было.

— Он сказал, что если опять девочка — подаёт на развод. Сказал, не хочу жить в бабьем царстве.

Я молчала секунд десять. Потом спросила:

— А ты? Ты что сказала?

— Ничего. Я плакала.

И я тоже чуть не заплакала — от злости. «Бабье царство». Три его дочери — живые, тёплые, родные ему по крови — и он называет это «бабьим царством». Как будто они — наказание. Как будто они виноваты в том, что родились не с тем набором хромосом.

До УЗИ оставался месяц. Маша ревела каждый день и молилась, чтобы был мальчик. Я слушала это и не могла понять — она молится о сыне, потому что хочет сына? Или потому что хочет сохранить брак с человеком, который поставил ей условие в ситуации, на которую она никак — вообще никак — не может повлиять? Пол ребёнка определяет мужская хромосома. Это его биология решает, мальчик или девочка. Но он обвиняет её. И она принимает эту вину.

Вся семья — я, мама, тётя Люба, двоюродная сестра Наташа — все мы, каждый по-своему, надеялись на одно: что у Маши наконец включится голова.

Что она посмотрит на своих трёх дочерей, посмотрит на мужа, который их не замечает, и скажет: хватит. Что она уйдёт сама, не дожидаясь его милостивого решения. Что она перестанет цепляться за человека, который любит не её и не детей, а идею сына. Идею, ради которой он готов перечеркнуть всё живое и настоящее, что у него уже есть.

Но я знала Машу. Знала её упрямую, тихую, бесконечную веру в то, что всё наладится. Знала, что она скорее сломается, чем уйдёт. И от этого знания мне было страшнее, чем от любого УЗИ.

До результата — месяц. Маша считает дни. Толя ждёт ответа, как судья ждёт вердикт присяжных. А я сижу и думаю: какая, к чёрту, разница — мальчик или девочка? Разница только в том, останется ли моя сестра с человеком, которому плевать на неё и на троих живых детей.