Сестра хотела "пораньше отстреляться" с ребёнком, а теперь ноет, что молодость мимо проходит

Мою младшую сестру зовут Марина. Между нами семь лет разницы, и когда она была маленькой, я относилась к ней как к живой кукле. Носила на руках, заплетала косички, учила читать.

Потом я выросла, уехала учиться, вернулась, снова уехала, нашла работу, потеряла работу, нашла другую. Марина тем временем тоже выросла. Только, в отличие от меня, она, кажется, решила пройти все этапы жизни на ускоренной перемотке.

Мы вышли замуж в один год. Мне было двадцать пять, ей — восемнадцать. Мой муж Лёша — ровесник, мы встречались три года, прежде чем решились. У Марины всё было иначе. Её Костя — на год старше, ему было девятнадцать. Они начали встречаться ещё в школе.

Так что, когда они объявили о свадьбе, никто не упал со стула. Все знали, что они вместе. Все видели, что это серьёзно. Но восемнадцать — это восемнадцать.

Мама тогда пыталась с ней поговорить. Я помню этот разговор, потому что была на кухне и слышала каждое слово.

— Маришка, ну куда вы торопитесь? Поживите сначала, поучитесь. 

— Мам, мы уже всё решили. Мы три года вместе. Что изменится, если мы ещё три года подождём?

— У нас есть жильё. Бабушкина квартира пустая стоит. И работа будет, мы не дураки.

Мама посмотрела на папу. Папа пожал плечами. Он вообще всегда считал, что дети должны набивать свои шишки сами. Свадьбу сыграли. Скромную, но красивую. Мы с Лёшей расписались двумя месяцами раньше, вообще без торжества — просто ЗАГС и ужин семьями в ресторане. Мне так больше нравилось.

А потом Марина выдала своё знаменитое заявление про «отстреляться».

Мы сидели у родителей на даче, жарили шашлыки, и она вдруг сказала, что хочет родить побыстрее. Мол, чего тянуть, молодой организм, быстро восстановлюсь, а к двадцати пяти ребёнок уже будет самостоятельный, и она сможет жить в своё удовольствие. «Отстреляюсь и буду свободна» — это была дословная цитата.

Мы с мамой переглянулись. Лёша вежливо отошёл переворачивать мясо. Папа крякнул и налил себе ещё.

— Марин, ты хотя бы учёбу закончи, — сказала я тогда. — Ты на первом курсе. Как ты себе это представляешь?

— Люди рожают и учатся, когда у них есть на что жить, — вставила мама.

— У нас есть. Костя работает, я подрабатываю. Бабушкина квартира, за которую не надо платить ипотеку. Мам, хватит меня отговаривать, я уже всё решила.

Марина сказала — Марина сделала. Через полгода после свадьбы она была беременна. Ходила гордая, сияющая, показывала всем УЗИ, выбирала коляски в интернете, читала какой-то блог для беременных.

Мне иногда хотелось её потрясти за плечи, но я молчала. Потому что, может, я ошибаюсь. Может, у неё правда всё получится. Может, она из тех людей, у которых энергия не заканчивается.

Марина родила мальчика, назвали Мишей. Миша был прекрасным младенцем — здоровым, крепким и абсолютно, категорически не желающим спать больше сорока минут подряд.

Первые три месяца мама практически жила у Марины. Готовила, стирала, укачивала Мишу, пока Марина спала. Костя работал курьером и параллельно учился на втором курсе. Приходил домой вымотанный, честно брал ребёнка на руки, но хватало его ненадолго.

А потом забеременела я.

Это было запланировано. Мы с Лёшей долго к этому шли, и когда это наконец случилось, я была счастлива. Но это означало, что мамины ресурсы теперь делились на два фронта.

Я родила примерно через год после Марины, девочку, Алису. И мне тоже нужна была помощь, хотя я изо всех сил старалась справляться сама. Я взрослая, у меня муж с нормальной работой, я в декрете, мне не нужно разрываться между учёбой и пелёнками. Но первый ребёнок — это первый ребёнок, и мама приезжала ко мне тоже.

И вот тут у Марины начался период, который я про себя называю «великое нытьё».

Сначала это были тихие жалобы. Что она устаёт. Что ей не с кем поговорить, потому что все её подруги гуляют, ходят в кино и на вечеринки, а она сидит дома с ребёнком. Что её молодость проходит мимо. Что она не успевает ничего — ни учиться, ни отдыхать, ни просто посидеть с чашкой кофе.

Я слушала. Первый месяц — с сочувствием. Второй — с терпением. Третий — со сжатыми зубами. К четвёртому я перестала брать трубку, если видела, что это Марина. Не потому что я чёрствая. А потому что мне нечего ей сказать. Точнее, есть что сказать, но она не хочет это слышать.

Я представляю, через что она проходит. Я сама мать. Алисе полгода, я сплю по четыре часа, у меня каша в голове. Но разница между мной и Мариной в том, что я не жду, что кто-то придёт и решит мои проблемы. Я знала, на что шла. И Марина знала. Ей говорили. Все говорили. Она не послушала.

Марину никто не бросил. Мама помогает, когда может. Папа привозит продукты. Костя — я отдаю ему должное — пашет и не жалуется. Я сама пару раз забирала Мишу на выходные, хотя у меня на руках грудной ребёнок. Но Марине этого мало. Марине хочется, чтобы всё было как раньше. Чтобы ребёнок был, а жизнь не менялась. Так не бывает.

Какой-то фестиваль. Музыкальный, кажется, или книжный — я даже не вникала. Длится почти две недели, где-то далеко, от нас ехать больше суток. Марина хочет поехать с подругами. Ей нужно, чтобы кто-то посидел с Мишей эти две недели.

Две недели. С годовалым ребёнком.

Мама работает. Я — с маленькой Алисой на руках. Костя — на работе и учёбе. Свекровь у Марины живёт в другом городе. И Марина в истерике, потому что «никому нет до неё дела» и «она загнивает в четырёх стенах».

Хотя бы хватает ума не тащить годовалого ребёнка на фестиваль. Вот за это спасибо, тут мозг работает.

Вчера она позвонила мне. Я взяла трубку, потому что перед этим она написала «это срочно», и я испугалась, что что-то случилось.

— Марин, — я говорила тихо, потому что Алиса только уснула, — я понимаю, что тебе тяжело. Но ты же понимаешь, что я тебе помочь не могу? У меня грудной ребёнок.

— А мама?

— Мама работает. Ты же знаешь.

— А если попросить её взять отпуск?

Я помолчала. Потом сказала:

— Ты сейчас серьёзно предлагаешь маме брать отпуск, чтобы ты могла поехать на фестиваль?

В трубке было тихо. Потом Марина заплакала и бросила трубку.

И вот я сижу, кормлю Алису, смотрю в окно, и думаю: мне жалко сестру или нет?

Наверное, жалко. Где-то глубоко, под слоем раздражения и усталости, мне её жалко. Ей девятнадцать. Она ещё сама по сути ребёнок, который родил ребёнка. И ей действительно тяжело. Я это вижу, я это знаю, я через это прохожу сама.

Но сочувствие — это не значит, что я должна соглашаться с тем, что она делает. Ей говорили. Все говорили. Подожди. Поживи. Не спеши. Встань на ноги. Она выбрала по-своему.

И выбор — это не только свадебное платье и милые фотографии с животиком. Выбор — это бессонные ночи, и отменённые планы, и фестивали, на которые ты не поедешь. Это тоже часть пакета.

Марина сама в это влезла. Я не буду делать вид, что это не так. И я не буду подставлять спину, чтобы она могла на неё взобраться и допрыгнуть до своей беззаботной юности, которую сама же решила пропустить.

Пусть не ноет. Пусть растит сына. Пусть взрослеет.

Я её люблю. Но нянькой — ни для Миши, ни для неё — я больше не буду.