Сестра настолько привыкла, что у нас всё поровну, что требует помогать ей деньгами, ведь я зарабатываю больше

Мама всегда разрезала яблоко на две одинаковые половинки. Всегда. Даже когда яблоко было кривое и косое, она умудрялась найти такую линию, чтобы обе дольки выглядели одинаково.

Мне кажется, это была не просто привычка — это была её философия. Философия, которую она и папа пронесли через всё наше детство, а потом и юность. И я долго думала, что это было правильно. Сейчас я уже не так уверена.

Меня зовут Таня. Мне тридцать два года, и у меня есть старшая сестра Надя. Разница между нами — два года. Мы выросли в обычной семье, в трёхкомнатной квартире на окраине города. Денег было не то чтобы много, но хватало. Хватало, если делить поровну.

А делили у нас всё. Всегда. Два одинаковых платья — только разных цветов. Два одинаковых портфеля. Если Наде покупали новые туфли, мне покупали тоже, даже если мои старые были ещё в порядке. Если мне на день рождения дарили плеер, то Наде через два месяца, на её день рождения, — точно такой же.

Родители старались. Я это понимаю и ценю. Они не хотели, чтобы кто-то из нас чувствовал себя обделённой, нелюбимой, второй. Они начитались каких-то книг по воспитанию, наслушались историй про семьи, где дети враждуют из-за того, что родители кого-то выделяли. И решили: у нас будет всё честно. Всё поровну. Никаких обид.

И знаете что? Это работало. Мы с Надей не ссорились. Ну, то есть ссорились, конечно — мы же сёстры. Но никогда из-за вещей, из-за несправедливости. Нам не из-за чего было спорить. Всё было одинаково. Всё было поровну.

А потом мы выросли.

После школы Надя поступила в педагогический. Я — в экономический. Она отучилась и пошла работать в школу, недалеко от дома. Я после универа попала в небольшую фирму, потом перешла в другую, покрупнее. Потом ещё в одну. Я не скажу, что у меня какая-то головокружительная карьера — нет, я не директор и не топ-менеджер. Но я стараюсь. Я вкалываю.

Надя работает учителем начальных классов. Уже десять лет. В той же самой школе, куда пришла после универа. Живёт с родителями, в нашей старой квартире. Она не то чтобы плохо живёт — у неё есть своя комната, мама готовит, папа помогает. Но она не двигается никуда. Не ищет подработку, не проходит курсы, не думает о повышении. Она просто… живёт. Как живётся.

Всё началось примерно год назад. Мы сидели у родителей на кухне, пили чай. Надя вдруг спросила, сколько я зарабатываю. Я ответила — не вижу смысла скрывать, мы же семья. Сумма её впечатлила. А потом она сказала фразу, от которой у меня чай встал поперёк горла.

— Тань, ну это же нечестно. Ты получаешь в три раза больше меня. Могла бы делиться.

Я сначала подумала, что она шутит. Посмеялась даже. Но она не смеялась.

— Надь, в смысле — делиться? Я работаю на двух работах. Я это зарабатываю.

— Ну и что? Мы же сёстры. У нас всегда всё было поровну. А тут ты живёшь как нормальный человек, а я считаю копейки до зарплаты.

— Так найди вторую работу. Или смени эту. Ты же умная, ты можешь.

— Мне не нужна вторая работа. Мне нужна справедливость.

Надя стала звонить. Сначала раз в неделю, потом чаще. Каждый разговор сводился к одному и тому же: я зарабатываю больше, а значит, должна помочь. Не «помочь» в смысле — у неё случилась беда и ей нужны деньги. Нет. Она считала, что я должна отдавать ей часть зарплаты. Регулярно. Чтобы было поровну. Чтобы было «как раньше».

Я пыталась объяснить. Говорила, что «поровну» работает, когда тебе пять лет и мама режет яблоко. А когда тебе тридцать четыре и ты взрослый человек — ты сам отвечаешь за свою жизнь. Что я не виновата в том, что она десять лет сидит на одном месте. Что мои деньги — это мои две работы, мои бессонные ночи, мои выходные за ноутбуком. Она не слышала.

Однажды она даже маме закатила истерику. Там было про то, что я зазналась, что я жадная, что я забыла, что такое семья. Что родители воспитали нас по-другому. Что я предаю всё, чему нас учили.

— Таня, ты с Надей разговаривала?

— Мам, я пыталась. Она не слышит.

— Я знаю. Я ей сказала, что она говорит ерунду. Папа тоже сказал. Она обиделась на всех нас теперь. Но ты не вздумай ей ничего отдавать, слышишь? Ты свои деньги заработала. Мы её, конечно, любим, но она уже взрослая и должна сама разбираться со своей жизнью.

Мне стало легче от маминых слов. И одновременно тяжелее — потому что я поняла, что это серьёзно. Это не каприз и не плохое настроение. Надя действительно верит в то, что говорит. Она искренне считает, что мир ей должен — и я в первую очередь.

Я много думала об этом. По ночам, когда не спится — между работами. Думала, не виноваты ли родители. Не перестарались ли они с этим «поровну»? Может, если бы в детстве нам объясняли, что жизнь — это не яблоко, которое можно разрезать ровно пополам, Надя выросла бы другой? Может, если бы ей хоть раз сказали: «Нет, это Танино, потому что Таня заслужила», — она бы научилась зарабатывать своё, а не ждать чужого?

Мы с Надей не общаемся уже четыре месяца. Она не звонит, не пишет. Мама говорит, что Надя обиделась «на всех» и «ходит как туча». Папа говорит — перерастёт. Я не уверена, ведь нам не по десять лет и даже не по пятнадцать.

Мне её жаль. Мне не хватает сестры.

Но я не собираюсь платить за общение с ней.

Я работаю. Я коплю. Я строю свою жизнь — сама, с нуля, без чьей-либо помощи. И если Надя когда-нибудь это поймёт и примет — я буду рада обнять её. Позвать на новоселье. Разрезать яблоко пополам — просто так, по-сестрински, ради смеха.

Но делить зарплату? Нет. Надя, прости, но это яблоко я резать не буду.