Сестра не видит, что меняется к худшему, считает себя той же красавицей, но выглядит это нелепо

Моя сестра Лера родилась красивой. Не просто симпатичной, не миловидной — а по-настоящему красивой. Из тех девочек, на которых оглядываются на улице, которым учителя невольно завышают оценки, а продавщицы в магазинах улыбаются чуть шире, чем остальным.

Я это знала всегда, с самого детства. И я не завидовала — честно. Я просто наблюдала. А наблюдать за Лерой было интересно. Как за красивым, но очень медленно разворачивающимся поездом, который почему-то едет не в ту сторону.

Мне тридцать три. Лере — тридцать шесть. Разница в три года, но в детстве она казалась пропастью. Лера была старшей, и значит — главной, самой умной, самой правой. А ещё самой красивой.

Это последнее закрепилось за ней, как титул, как фамилия, как группа крови. Она не выбирала это, не зарабатывала. Просто повезло с генетикой. Огромные карие глаза, густые тёмные волосы, тонкая талия, высокие скулы.

В четырнадцать лет её останавливали на улице, предлагали сниматься. Мама отказывала, конечно, но Лера запоминала каждый такой случай. Складывала их в копилку своей уверенности. И копилка эта с годами стала такой тяжёлой, что начала тянуть её на дно.

Лера относилась к ухажёрам как к шведскому столу, где всегда можно взять что-то получше. Она отшивала их легко, иногда жестоко, иногда даже не замечая, что причиняет боль. Ей это давалось так же просто, как дышать. Красота давала ей право. Так ей казалось.

А я в это время училась. Работала. Ходила к косметологу с двадцати двух лет — не потому что была некрасивой, а потому что понимала: за всем нужен уход. Подбирала кремы, следила за питанием, занималась спортом. Лера смотрела на это снисходительно.

Помню, мне было двадцать пять, ей двадцать восемь. Мы сидели у мамы на кухне, я рассказывала, что нашла отличного дерматолога и начала курс пилингов.

— Вик, ну зачем тебе это всё? — Лера усмехнулась, помешивая чай. — Пилинги, сыворотки, маски... Это же для тех, кому природа ничего не дала. Мне достаточно просто умыться.

— У меня? — Она подняла бровь и рассмеялась. — Вик, мне двадцать восемь, мне говорят, что я выгляжу на двадцать. Расслабься.

Я расслабилась. Точнее — перестала поднимать эту тему. На какое-то время.

Годы шли. Мне было больно смотреть, как время делает своё дело, а Лера отказывается это замечать. Первой сдалась кожа. Лера никогда не пользовалась солнцезащитным кремом — зачем, если загар ей так идёт? Она курила — немного, по её словам, но стабильно, лет с двадцати. Не пила воду — только кофе и сладкие напитки.

К тридцати годам вокруг глаз появились морщинки, которые уже не исчезали, когда она переставала щуриться. Носогубные складки стали глубже. Кожа потеряла тот юношеский блеск, который когда-то заменял ей любой уход.

Потом — волосы. Лера решила стать блондинкой. Потом рыжей. Потом снова тёмной. Каждый раз — в дешёвых салонах или вообще дома, сама, краской из супермаркета. Волосы превратились в мочалку. Сухие, ломкие, с секущимися концами. Она не стриглась вовремя, не делала масок, не ходила к трихологу. Зачем? У неё же от природы шикарные волосы. Были.

Вот это, пожалуй, самое трудное для меня — смотреть, как она натягивает на себя обтягивающие платья, которые десять лет назад сидели на ней идеально, а сейчас безжалостно обрисовывают каждую складку, каждый лишний килограмм.

Она выходит из комнаты, крутится перед зеркалом и говорит: «Тот же размер, между прочим. S-ка. Как в универе». Я смотрю и не понимаю — она правда не видит? Или видит, но не хочет признавать?

Я думаю, второе. Ей невыносимо разрушить фундамент, на котором строилась вся её личность. Если она не красавица, то кто она? Она не развивала в себе ничего другого. Не строила карьеру, не искала хобби, не работала над характером. Красота была её единственной валютой. И эта валюта обесценилась.

Лера хочет замуж. Хочет отчаянно, хотя никогда не признается в этом напрямую. Она ходит на свидания — из приложений, через знакомых, иногда случайные встречи.

И каждый раз одно и то же: первое свидание, может быть, второе — и тишина. Мужчины не перезванивают. Или перезванивают, но ненадолго. Лера злится, недоумевает, обвиняет их в поверхностности. Ирония, конечно, убийственная.

Месяц назад она позвонила мне вечером. Голос обиженный, колючий.

— Представляешь, этот придурок Олег написал, что мы «не совпали». Не совпали! Это я-то с ним не совпала?

— А что было на свидании? — спросила я осторожно.

— Да всё нормально было. Я отлично выглядела, между прочим. Надела то синее платье, помнишь?

Я пробовала. Много раз. Аккуратно, мягко, подбирая слова, чтобы не ранить. Предлагала вместе сходить к стилисту. Дарила хорошую уходовую косметику на дни рождения. Звала в спортзал. Скидывала ссылки на диетологов. Каждый раз получала один и тот же ответ — смех и снисходительное: «Вика, это тебе нужно, а мне — нет».

Самое страшное — что мама поддерживает эту иллюзию. «Лерочка у нас красавица», — говорит она по привычке, и Лера расцветает. Мама не со зла. Просто она тоже застряла в том времени, когда это было правдой.

Иногда я ловлю себя на жестокой мысли: может, Лере нужно по-настоящему удариться о реальность? Может, кто-то должен сказать ей прямо, без обиняков, что она давно не та девочка, на которую оглядывались на улице? Что одного умывания утром недостаточно в тридцать шесть? Что S-ка, которую она якобы носит, трещит по швам? Что мужчины на свиданиях видят не ту картинку, которую она себе нарисовала?

Недавно мы столкнулись в торговом центре. Лера шла с пакетами, довольная. Вытащила из пакета очередное обтягивающее платье — леопардовый принт, глубокое декольте.

— Смотри, какое! Буду в нём на Новый год. Все упадут.

Я посмотрела на платье. Посмотрела на неё. На пережжённые соломенные волосы, на расплывшуюся фигуру, на уставшую кожу, которая давно просит помощи. И на эти глаза — всё ещё красивые, карие, но уже без прежнего блеска.

— Красивое, — сказала я. — Красивое платье, Лер.

Я шла домой и думала о том, что красота — это, наверное, самый опасный подарок, который может дать природа. Не потому что она проходит, — всё проходит. А потому что она создаёт иллюзию, что ничего больше не нужно. Что достаточно просто быть. И когда «быть» уже недостаточно, ты не знаешь, что делать. Потому что никогда не учился делать.

Лера не плохой человек. Она моя сестра, и я её люблю. Может быть, однажды она посмотрит в зеркало и увидит себя настоящую — не ту шестнадцатилетнюю богиню, а взрослую уставшую женщину, которой давно пора начать заботиться о себе. И может быть, тогда она позвонит мне и скажет: «Вик, а дай контакт того дерматолога». И я дам. Без единого «я же говорила».

А пока я просто жду. И молчу. И говорю «красивое платье», когда платье совсем не красивое. И искренне жду, когда сестра уже дорастёт до правды о себе.