Сестра погрязла в браке, обабилась и с ней можно говорить только про домашнее хозяйство, и это у неё ещё ребёнка нет

Я стою у подъезда и жду, пока Катя откроет домофон. На часах три часа дня, суббота, май. Город залит солнцем, на бульваре напротив гуляют люди, кто-то ест мороженое. Нормальная жизнь нормальных людей. Катя трубку берёт не сразу, и я уже знаю, что она скажет: «Ой, подожди, я тут как раз полы мою».

Она открывает мне дверь в растянутых трикотажных штанах и футболке, которую, кажется, кто-то когда-то выбросил на помойку, а Катя подобрала, решив, что вещь ещё вполне ничего. Волосы стянуты в неряшливый пучок. На ногах — вытоптанные тапки. Ей тридцать лет. Тридцать.

Год назад, когда она выходила замуж за Диму, я плакала на свадьбе от счастья. Катя была невероятная — тонкое платье, уложенные волосы, горящие глаза. Она смеялась, танцевала, строила планы. Говорила, что теперь заживут, что Дима — лучшее, что с ней случилось, что всё только начинается. Я верила. Я радовалась за неё так, как, наверное, не радовалась даже на собственной свадьбе.

Сейчас я вхожу в их однушку и первым делом вижу гладильную доску. Она стоит посреди комнаты, как памятник. На ней — стопка наволочек. Катя гладит наволочки. Она гладит постельное бельё. Она гладит полотенца. Она, кажется, гладит вообще всё, включая тряпки для пыли.

— Кать, поехали с нами сегодня? Мы с Лёшей хотели на набережную, потом в новый ресторан заглянуть. Дима вроде был не против, я ему писала.

Она поднимает на меня глаза, и в них — привычная уже усталость. Не физическая. Какая-то другая, будто она устала от самой мысли, что можно куда-то пойти.

— Оль, ну какая набережная? Мне ещё ванную надо отдраить, и я хотела курицу замариновать на завтра. Там же воскресенье, Дима любит, чтоб на ужин что-нибудь нормальное было.

— Катя, курицу можно замариновать за десять минут. А ванная у тебя и так чистая, я вижу.

— Ты не понимаешь. Там за унитазом, если присмотреться…

Я не хочу знать, что там за унитазом. Я хочу знать, что случилось с моей сестрой.

Раньше Катя работала в рекламном агентстве. Не просто работала — горела. Звонила мне вечерами и рассказывала про новый проект, про клиента, которого удалось убедить, про презентацию, которую она готовила до двух ночи и которой потом гордилась.

Она ходила на выставки, читала профессиональные блоги, мечтала открыть своё дело. Я иногда даже уставала от её энтузиазма, но втайне завидовала — мне бы столько энергии.

Теперь, когда я спрашиваю про работу, Катя машет рукой.

— Да что работа. День прошёл — и ладно.

Вот так. День прошёл — и ладно. Будто речь не о карьере, а о зубной боли, которую надо перетерпеть.

Зато она может полчаса рассказывать мне про стиральный порошок. Не шучу. В последний раз мы созвонились по телефону, и Катя двадцать минут объясняла мне разницу между гелем для стирки и капсулами.

Потом перешла на кондиционер для белья: оказывается, есть мнение, что он портит ткань, но Катя провела эксперимент и решила, что с кондиционером полотенца всё-таки мягче. Я слушала и думала: кто ты и что ты сделала с моей сестрой?

Я пыталась понять. Правда пыталась. Может, она счастлива? Может, ей нравится этот быт, это гнездо, эта роль хранительницы очага? Люди разные, и я не вправе решать за неё, что хорошо, а что плохо.

Но потом я вижу Диму, и всё встаёт на свои места.

Дима — нормальный мужик. Не идеальный, не сказочный принц, но живой, с интересами, с юмором. Когда они познакомились, он влюбился именно в ту Катю — яркую, увлечённую, с горящими глазами.

Сейчас я вижу, как он смотрит на неё, когда она в очередной раз отказывается куда-то ехать. Это не раздражение. Пока ещё не раздражение. Это растерянность. Он не понимает, что происходит. Он женился на одной женщине, а живёт с другой.

В прошлые выходные мы с Лёшей позвали их на шашлыки к друзьям за город. Дима сразу написал: «Мы придём!» Через час перезвонил: «Катя не хочет. Говорит, ей надо шторы постирать». Шторы. Постирать. В мае. Когда все нормальные люди едут на природу.

Я позвонила Кате сама.

— Кать, ну что за шторы? Поехали! Там будет весело, свежий воздух, отдохнёшь.

— Оль, я от чего отдыхать буду? Я же дома сижу. Мне просто надо дела доделать.

— Какие дела? Вы живёте в однокомнатной квартире, там убираться — час максимум.

— Какой час? О чём ты говоришь? Может, ты и убираешься за час, а я подхожу к этому ответственно!

Я замужем семь лет. У меня двухкомнатная квартира и ребёнок. И я нахожу время на жизнь.

Я пробовала говорить с ней. Аккуратно, без нажима. Сказала, что, может, стоит вспомнить про хобби, сходить куда-нибудь, купить себе что-нибудь красивое. Катя посмотрела на меня с искренним непониманием.

— Зачем? Мне и так удобно. Я же теперь замужем.

Вот это «я же теперь замужем» звучит как заклинание. Как волшебная формула, которая, по её мнению, объясняет и оправдывает всё. Замужем — значит, можно не краситься. Замужем — значит, можно носить бесформенные балахоны. Замужем — значит, мир сузился до размеров кухни и ванной комнаты.

Я не знаю, откуда это взялось. Наша мама не была такой. Папа не был таким. Нас воспитывали одинаково, мы выросли в одном доме, ходили в одну школу. Катя всегда была живее меня, ярче, смелее. Именно она тащила меня на концерты, именно она уговаривала попробовать новый ресторан, именно она присылала мне ссылки на курсы и мастер-классы.

Теперь она присылает мне фотографии ценников в магазине. «Смотри, помидоры опять подорожали!» И три восклицательных знака. Я не знаю, что на это ответить.

Вчера мне позвонил Дима. Он никогда раньше не звонил мне отдельно от Кати, и я сразу поняла, что разговор будет серьёзный.

— Оль, я не знаю, что делать. Я пробовал с ней говорить. Говорю: давай куда-нибудь сходим, давай съездим, давай хоть в кино. Она — нет, надо ужин готовить. Я говорю: давай закажем еду. Она — это дорого и невкусно. Я говорю: купи себе платье, пойдём куда-нибудь. Она — зачем, у меня есть одежда. Может, я чего-то не понимаю? Может, ты с ней поговоришь?

— Дим, я тоже пыталась. Она не слышит.

— Я понимаю. Просто… я женился не на этом, Оль. Я люблю её, но я не узнаю её. Она мне вчера сорок минут рассказывала, что наша духовка неравномерно греет. Сорок минут. Я сидел и думал: это вообще моя жена или кто?

Я слышала в его голосе не злость, нет. Отчаяние. Тихое, вежливое, мужское отчаяние. То самое, которое копится-копится, а потом заканчивается чемоданом в прихожей.

Я сижу сейчас дома и думаю: что мне делать? Катя — моя сестра, я люблю её. Но я вижу, как она закапывает себя заживо в этом маленьком мирке из выглаженных наволочек и подорожавших помидоров. Вижу, как мужчина, который её любил, медленно теряет эту любовь — не потому что он плохой, а потому что рядом с ним теперь не тот человек, в которого он влюблялся.

И ведь ребёнка ещё нет. Нет бессонных ночей, нет пелёнок, нет оправдания в виде младенца, который действительно отнимает всё время и все силы. Есть только однокомнатная квартира, работа с девяти до шести и взрослая женщина, которая решила, что замужество — это конечная станция. Приехали, можно выходить, дальше ничего не будет.

Я боюсь. Боюсь, что через полгода или год Дима уйдёт. Боюсь, что Катя останется одна в своей натёртой до блеска квартире, с идеально выглаженным бельём, с мягкими от кондиционера полотенцами — и без мужа. А потом будет плакать мне в трубку и спрашивать: «Почему? Я же всё делала правильно! Я же старалась!»

И как объяснить ей, что старалась она не в том направлении?

Как объяснить человеку, который тебя не слышит?

Я не знаю. Но завтра я поеду к ней снова. Буду стоять у подъезда, ждать, пока она откроет домофон. Она скажет: «Подожди, я тут как раз полы мою». Я поднимусь. Увижу гладильную доску. Увижу растянутые штаны и тапки. И попробую ещё раз.

Где-то внутри, под этими слоями бытовой рутины, ещё живёт та Катя, которая танцевала на своей свадьбе и верила, что всё только начинается.

Я должна до неё достучаться. Пока не стало слишком поздно.