Сестра старалась быть идеальной матерью, а теперь рыдает, потому что у дочери к ней куча претензий

Моя сестра Оля всегда была лучше меня. Не в том смысле, что красивее или умнее — хотя и это тоже, чего уж скрывать. Она была лучше как человек. Как мать. Как женщина, у которой хватает терпения, выдержки и какой-то нечеловеческой любви, которую она годами вливала в свою дочь, как в бездонный колодец. Оказалось — действительно бездонный.

Меня зовут Лена, мне сорок шесть, у меня двое детей — Кирилл и Настя. И я, положа руку на сердце, мать так себе. Нет, я люблю своих детей. Но я на них орала.

Орала, когда устала. Орала, когда день не задался. Орала, когда Кирилл в четырнадцать лет умудрялся потерять третий телефон за год, а Настя в одиннадцать закатывала истерику из-за того, что я не купила ей кроссовки за пятнадцать тысяч.

Я орала и потом чувствовала себя последней тварью, сидела на кухне, пила остывший чай и думала: вот Оля бы так не сделала. Оля бы присела на корточки, посмотрела ребёнку в глаза и спокойным голосом объяснила, почему так делать не стоит. Оля бы обняла. Оля бы нашла правильные слова.

И ведь она находила. Всегда.

Дашка родилась, когда Оле было двадцать три. Молодая, без денег, муж — ну, скажем так, присутствовал номинально. Развелись они, когда Дашке было четыре, и Оля тащила всё одна. Но вы бы видели, как она тащила.

Дашка хотела рисовать — Оля нашла художественную студию и возила её через весь город три раза в неделю после работы. Дашка захотела плавать — пожалуйста, бассейн. Дашка решила, что будет играть на гитаре — Оля купила гитару в кредит и нашла преподавателя.

Потом Дашка бросила гитару, бросила бассейн, бросила рисование. Оля ни разу не сказала: «Я столько денег вложила, а ты бросаешь». Ни разу. Она говорила: «Ничего, ты ищешь себя, это нормально».

Я бы убила своих на месте. Ну, фигурально. Но орала бы точно.

Оля на Дашу голоса не повысила ни разу за двадцать девять лет. Я не преувеличиваю — ни разу. Я специально спрашивала, я искала хоть одну трещину в этом идеальном фасаде, потому что мне нужно было убедиться, что я не единственный монстр в нашей семье.

И вот теперь Даше двадцать девять. Взрослый человек. С высшим образованием, которое Оля, между прочим, оплатила, подрабатывая по вечерам. С квартирой, в которую Оля вложила свою долю наследства от бабушки. Со всеми руками-ногами и здоровой психикой — по крайней мере, так казалось до недавнего времени.

А потом Дашенька пошла к психологу. Или к психотерапевту. Или к коучу — я в этих модных штуках не разбираюсь. И там ей, видимо, открыли глаза на то, какое у неё было ужасное детство.

Оля позвонила мне в среду вечером. Я сразу поняла, что что-то не так, потому что она не говорила — она всхлипывала. Оля вообще редко плачет, она же у нас железная.

Я чуть чайник не уронила.

— В смысле — сломала? Чем сломала?

— Говорит, я её подавляла. Что я не давала ей проживать негативные эмнннн... эмоции. Что я была слишком включённая и у неё не было личного пространства. Что я проецировала на неё свои нереализованные амбиции. Лен, что это вообще значит?

Я стояла с чайником в руке и чувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и злое. Не на Олю. На Дашку.

— Оль, — сказала я, — она там с психологом своим с ума сошла. Не слушай.

Но Оля слушала. Не меня — Дашу. Потому что Оля всегда слушала Дашу.

Дашка, видите ли, составила целый список претензий. Что мать водила её на кружки, которые она не просила. Что мать была слишком мягкой и не научила её справляться с трудностями. Что мать не давала ей ошибаться. Что мать создала вокруг неё тепличные условия, и теперь Даша не приспособлена к реальной жизни. Что у неё тревожность и проблемы с границами. Что у неё травма. Травма!

— Знаешь, что я думаю? Дашку пороть надо было. Хотя бы раз, но до синевы. Чтобы были реальные причины по психологам бегать.

Оля даже не улыбнулась. Она сидела у меня на кухне, обхватив кружку обеими руками, и смотрела в стол. Глаза красные, нос распухший. Моя старшая сестра, которая всю жизнь была для меня примером, сидела и выглядела как побитая собака. Из-за собственной дочери.

— Может, она права, — тихо сказала Оля. — Может, я правда что-то не так делала.

— Оля, прекрати. Ты была лучшей матерью из всех, кого я знаю. Я на фоне тебя вообще чудовище. Я на своих орала через день.

— Зато твои тебе претензий не предъявляют.

И тут мне нечего было ответить.

Потому что это правда. Мои — не предъявляют. Кирилл, который получал от меня подзатыльники за двойки и выслушивал мои крики про «я в твои годы», почему-то вырос нормальным парнем, который звонит мне каждый день и говорит «мам, ты лучшая».

А Дашка, которую ни разу пальцем не тронули, которой ни разу слова грубого не сказали, — Дашка ходит к психологу и разбирает по косточкам, как мать ей всё испортила.

Дети мои, кстати, тоже в курсе ситуации. На прошлой неделе мы все собрались у меня — Оля пришла, и мои были дома. Кирилл, когда узнал подробности, аж присвистнул. А потом посмотрел на Олю и выдал:

— Тёть Оль, вы не слушайте Дашку. Мы с Настюхой, если честно, ей всегда завидовали. У неё всё было прямо шоколадно — и мама, которая не орёт, и кружки всякие, и поддержка. Мы свою маму любим, конечно, — тут он покосился на меня, — но у Дашки реально было идеальное детство. Она просто не понимает этого.

Настя закивала так, что я думала — голова отвалится. Оля заплакала. Опять. Но хотя бы в этот раз не от обиды, а от того, что хоть кто-то видит то, что она делала все эти годы.

Я помню, как она отказалась от должности с хорошей зарплатой, потому что там были командировки, а Дашка не хотела оставаться одна. Я помню, как она пять лет не покупала себе ни одной новой вещи, потому что деньги шли на Дашкины занятия.

И теперь эта двадцатидевятилетняя кобыла приходит и говорит: «Мама, ты мне жизнь сломала».

Знаете, что самое обидное? Оля ведь поверит. Она уже почти поверила. Она уже начала думать, что действительно виновата. Потому что такие люди, как Оля, всегда берут вину на себя. Она сейчас прокручивает в голове каждый момент Дашкиного детства и ищет, где ошиблась. И найдёт, конечно. Потому что идеальных родителей не бывает — но Оля была чертовски близка к этому.

Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, перерастёт ли Дашка эту фазу или будет до пенсии ходить по психологам и искать виноватых в собственной жизни. Я не знаю, хватит ли у Оли сил не сломаться.

Но я знаю одно. Если мои выросшие дети тоже решат пойти к психологу — им будет что рассказать. Мамины крики, подзатыльники, «я тебе сейчас устрою» — пожалуйста, разбирайте на здоровье. Материал богатый.

А Оля... Оля заслуживала благодарности. А получила обвинительный приговор от единственного человека, ради которого жила.

И это, пожалуй, самое несправедливое, что я видела в жизни.