Сестра всё ещё ждёт, что "как-нибудь решатся" все её проблемы

Мне было семь, когда я впервые почувствовала эту странную несправедливость. Не злость ещё — для злости я была слишком маленькой. Просто недоумение.

Мы с Наташей сидели за столом, обедали. Наташе было пять. Она ковыряла ложкой в тарелке и смотрела на маму большими глазами.

— Мам, покорми меня.

Мама вздохнула, но села рядом и начала кормить. Ложка за ложкой. Я ела свой суп и смотрела на это. Меня никто не кормил уже года два — я сама. А Наташа сидела с приоткрытым ртом, как птенец, и ждала, пока ей положат еду прямо в рот.

Тогда я ничего не сказала. Мама устала, Наташа маленькая — ну и ладно.

Но «маленькая» как-то незаметно превратилась в десять лет, потом в пятнадцать, потом в двадцать. А Наташа всё так же сидела с открытым ртом и ждала.

Нас воспитывали одинаково. Я помню это совершенно точно. Одни и те же правила, одни и те же требования. Убирай за собой. Делай уроки. Помогай по дому. Мама говорила это нам обеим. Отец спрашивал у обеих, как дела в школе.

Но где-то между словами и действиями что-то ломалось. Я делала — Наташа ждала. Я убирала — Наташа забывала. Я готовилась к контрольным — Наташа хлопала глазами и говорила, что не поняла тему. И кто-то всегда приходил и объяснял. Помогал. Решал.

Сначала родители. Потом учителя, которых родители просили «войти в положение». Потом подруги. Потом я.

В какой-то момент я стала её личным спасательным кругом. Сестра же. Старшая. Должна помочь.

Я помогала с домашкой. Устраивала на первую работу через знакомых. Одалживала денег. Сидела с племянником, когда Наташе «нужно было развеяться». Объясняла, уговаривала, подталкивала.

А она кивала, благодарила — и через неделю всё повторялось.

Наташе сейчас тридцать восемь. Мне сорок. Родителям за шестьдесят. Папа после инфаркта еле ходит. Мама глотает таблетки от давления горстями. А Наташа всё ещё звонит им с вопросами: «Мам, а как заполнить эту бумажку?», «Пап, а можешь приехать, у меня кран потёк?»

Кран. Потёк. Вызови сантехника! Есть телефон, есть интернет, на дворе двадцать первый век! Но нет — проще позвонить папе, которому нельзя поднимать тяжести и нервничать.

В прошлом месяце её уволили. Она работала в каком-то офисе, не знаю точно где — я давно перестала следить. Мама позвонила мне, встревоженная.

— Настя, Наташу уволили. Может, ты поможешь ей резюме составить?

Я почувствовала, как сжимаются зубы.

— Мам, ей тридцать восемь. Она взрослый человек. В интернете миллион инструкций, как составить резюме.

— Ну ты же знаешь Наташу...

Да. Я знаю Наташу. Поэтому и не помогаю.

Позавчера мы виделись у родителей. Случайно — я заехала проведать папу, а Наташа уже была там. Сидела на кухне, пила чай. Денис, её двенадцатилетний сын, делал уроки в комнате — мама ему что-то объясняла. Математику, кажется. Наташа даже не встала посмотреть.

— Ну что, как с работой? — спросила я, хотя заранее знала ответ.

Наташа пожала плечами.

— Как-нибудь решится.

Три слова. Её любимые три слова. Универсальный ответ на всё.

— И как ты себе это представляешь? — я старалась говорить спокойно. — К тебе домой придёт кто-то и предложит работу?

— Может, через знакомых что-то найдётся.

— Через чьих знакомых?

Она снова пожала плечами. Я встала, налила себе воды. Руки немного дрожали от раздражения.

— Наташ, тебе почти сорок. Денису двенадцать. Алименты Игорь платит копейки. На что ты живёшь?

— Родители помогают. И я экономлю.

Родители помогают. Папа на пенсии, мама работает два дня в неделю уборщицей, потому что пенсии не хватает. И они — помогают Наташе.

Я хотела сказать много. Хотела кричать. Но вместо этого просто вышла из кухни. Бесполезно. Говорено миллион раз.

Игорь — бывший муж Наташи — ушёл пять лет назад. Тихо, без скандалов. Просто собрал вещи и съехал. Я встретила его как-то случайно, в магазине. Он выглядел усталым, постаревшим.

— Как ты? — спросила я.

— Нормально. Работаю. Снимаю квартиру. С Денисом вижусь по выходным.

— А с Наташей?

— Никак.

Он помолчал, потом добавил:

— Знаешь, я десять лет пытался. Всё решал за неё. Думал — научится. Привыкнет. Станет самостоятельной. А она просто ещё сильнее расслабилась. Чем больше я делал, тем меньше делала она. Не выдержал.

Я его понимала. Абсолютно понимала.

В детстве я злилась. В юности — пыталась помогать. В тридцать — смирилась. Сейчас мне сорок, и я просто устала.

Устала от звонков мамы: «Настя, поговори с сестрой». Устала от молчаливых папиных вздохов. Устала от Денискиного потерянного взгляда — он уже большой, всё видит, всё понимает.

Мой сын, Артём, ровесник Дениса. Они дружат, общаются. Артём иногда рассказывает, что у Дениса дома грязно, в холодильнике пусто, а мама целыми днями смотрит сериалы. Я слушаю — и не знаю, что делать.

Забрать Дениса к себе? Я думала об этом. Но это значит — окончательно освободить Наташу от последней ответственности. Она и так почти не занимается сыном. А если его совсем убрать — что тогда?

Помогать Наташе дальше? Пробовала. Не работает. Чем больше помогаешь — тем глубже она погружается в свою пассивность.

Оставить всё как есть? Но тогда страдает Денис. И родители, которые разрываются между жалостью и бессилием.

Недавно мама сказала мне:

— Может, мы её как-то неправильно воспитали?

— Мам, вы меня воспитали так же. Почему я другая?

Она не ответила. Просто сидела и смотрела в окно. Маленькая, седая, с красными от недосыпа глазами.

Я обняла её. Хотелось сказать: «Это не ваша вина». Хотелось сказать: «Наташа сама выбрала так жить». Но я знала, что мама всё равно будет винить себя. Родители всегда винят себя.

Я больше не помогаю Наташе. Совсем. Уже года три.

Помощь Наташе — это не помощь. Это подпитка её беспомощности. Каждый раз, когда я решала за неё проблему, я словно говорила ей: «Ты не способна справиться сама». И она в это верила. Всё крепче и крепче.

Я не хочу быть частью этого. Не хочу участвовать в её саморазрушении.

А что будет дальше? Родители не вечны. Я помогать не буду. Денис вырастет и, скорее всего, сбежит — как сбежал Игорь. Наташа останется одна.

Может, тогда она наконец встанет с дивана? Может, когда никого не будет рядом, она впервые в жизни сделает что-то сама?

Или нет. Может, она просто утонет. Опустится ещё ниже. Потеряет квартиру, здоровье, всё.

Я не знаю. И это незнание мучает меня по ночам.

Но я точно знаю одно: я не могу жить за двоих. Свою жизнь я строю сама — с самого детства. У меня работа, семья, проблемы и радости. И я не собираюсь тащить на себе взрослого человека, который просто не хочет идти своими ногами.

Когда-нибудь решится?

Нет, Наташа. Ничего само не решится. Никогда.