Сестра всю жизнь одна, а по больницам бегаю с ней почему-то я

Позвонила сестра в среду в обед и сказала, что её кладут в больницу на следующей неделе — камень в левой почке, сам не выйдет, нужна операция. Я сидела на работе, смотрела в экран с недоделанным отчётом по продажам за третий квартал и чувствовала, как внутри привычно сжимается всё от этого глухого ощущения, что вот опять, снова, и кроме меня ехать к ней некому.

—Тебя когда кладут? — спросила я, уже прикидывая в голове, как перекроить расписание, потому что во вторник у детей открытые уроки в школе, в среду стоматолог у младшего, в четверг мне сдавать проект.

—Во вторник утром. Операция в среду или четверг, как решат. Полежу дней пять, наверное. Мне надо, чтобы кто-то привёз вещи, халат, тапочки, ну и продукты потом, там кормят отвратительно, ты помнишь.

Я помню. Я всё помню, потому что за последние два года я была в больницах с сестрой столько раз, что уже знаю наизусть, в каком корпусе третьей городской принимают передачи, в какое окно стучать в приёмном покое областной и что медсёстрам на пятом этаже хирургии можно привезти коробку конфет, и тогда они будут чуть внимательнее к пациенту.

Два года назад у сестры началась полоса, которую она сама называет «чёрной», хотя мне кажется, что это не полоса, а закономерный результат того, что ей сорок восемь лет, она живёт одна, работает бухгалтером на полставки в маленькой фирме по продаже стройматериалов, и о своём здоровье думает только тогда, когда что-то уже болит так, что невозможно терпеть.

Началось всё с гинекологии — миома, которую она игнорировала четыре года, пока не начались кровотечения, и пришлось делать операцию. Я тогда отпросилась с работы на три дня, привезла её в больницу, ждала после операции, забирала домой, потом ездила к ней через весь город менять повязки, потому что сама она боялась.

Через полгода — язва желудка, два месяца строжайшей диеты, таблетки четыре раза в день, и кто, как вы думаете, контролировал, чтобы она их принимала? Я звонила ей каждое утро в восемь и каждый вечер в девять, потому что если не позвонить, она забудет или «забудет», что в её случае одно и то же.

Потом зимой она поскользнулась возле своего подъезда и сломала лучевую кость на правой руке. Гипс на шесть недель, а она правша, и ей нужно было как-то есть, одеваться, мыться. 

Первые две недели я приезжала к ней каждый день после работы, готовила еду на два дня вперёд, мыла ей голову над ванной, помогала переодеться. Муж мой в это время сидел с детьми, младшему тогда было семь, старшей одиннадцать, и он молчал, хотя я видела, что ему это всё не нравится, что он устаёт приходить с работы и сразу впрягаться в домашние дела, потому что жена опять уехала к сестре.

И вот теперь камни в почках. Четвёртая серьёзная проблема за два года, и я уже не уверена, что внутри меня осталось достаточно ресурса на всё это.

На выходных я приехала к сестре, чтобы помочь собрать сумку в больницу. Она живёт в однокомнатной квартире, которую снимает уже двенадцать лет. И каждый раз, когда я захожу к ней, мне становится тоскливо от вида этих стен, на которые она так и не повесила ни одной картины, от холодильника, в котором стоит початая банка маринованных огурцов, пачка сосисок и кефир.

Пока она искала свой полис в ящике комода, я спросила то, что давно хотела спросить, но не решалась.

—Ты звонила кому-нибудь из своих? Может, кто-то сможет к тебе в больницу приехать, пока я на работе буду?

Сестра махнула рукой, не оборачиваясь.

—Звонила. Написала девочкам в общий чат, что ложусь на операцию. Три сердечка прислали и одна написала «выздоравливай». Всё.

—А что, совсем никто не может?

—У всех свои дела. У одной муж в командировке, и она одна с двумя детьми. Другая сама на больничном с давлением. Третья просто не ответила, я думаю, она вообще чат в архив кинула давно.

Я села на её продавленный диван и посмотрела на неё. Она стояла с полисом в руке, худая, с тёмными кругами под глазами, в растянутой домашней футболке с надписью какого-то марафона, в котором она участвовала лет десять назад, когда ещё бегала по утрам и верила, что жизнь наладится.

—Послушай, я хочу тебе сказать кое-что, и ты, пожалуйста, не обижайся, потому что я говорю это не со зла, а потому что я реально не знаю, как дальше.

Она посмотрела на меня настороженно, потому что знала мой тон, когда я собираюсь сказать что-то неприятное.

—Тебе сорок восемь. За последние два года ты была в больнице четыре раза. Каждый раз я отпрашиваюсь с работы, переношу дела, оставляю детей на мужа, который уже начал молча вздыхать каждый раз, когда я говорю, что еду к тебе. Мне не жалко, я люблю тебя, ты моя сестра, но я хочу, чтобы ты задумалась на секунду — а как ты собираешься жить дальше? Через десять лет тебе будет пятьдесят восемь, через двадцать — шестьдесят восемь. Здоровье лучше не станет, мы обе это понимаем. Кто будет рядом?

Сестра молчала, и я видела, как у неё дрогнул подбородок, но она сдержалась.

—Ты сейчас про мужика, что ли? — спросила она с той знакомой интонацией, которая означает «я знаю, к чему ты ведёшь, и мне заранее неприятно».

—Я не конкретно про мужика. Я вообще про то, что ты всю жизнь одна и при этом ничего не делаешь, чтобы рядом был хоть кто-то. Не обязательно муж. Близкий человек, партнёр, друг, соседка, с которой вы присматриваете друг за другом, хоть кто-то, кроме меня. Потому что я не вечная, у меня своя семья, свои дети, свои проблемы, и я не могу быть твоим единственным человеком на всю жизнь.

Она поставила полис на комод, села рядом со мной и долго молчала, теребя край футболки.

—Ты думаешь, я не понимаю? Я всё понимаю. Но что я могу сделать? Мне сорок восемь, я живу в съёмной однушке, работаю за тридцать тысяч, у меня миома, язва, камни и перелом в анамнезе. Кому я такая нужна? Я на сайт знакомств даже заходить боюсь, потому что там женщинам моего возраста пишут либо алкоголики, либо те, кому нужна бесплатная домработница.

—А раньше? Тебе же не всегда было сорок восемь. В тридцать за тобой ухаживал тот инженер, как его, с бородой, который тебе цветы на работу присылал каждую пятницу.

—Он был зануда. Я с ним засыпала от скуки на втором свидании.

—А в тридцать пять был тот разведённый с дочкой, который тебя на море звал.

—У него дочь-подросток, которая меня ненавидела.

—А в сорок?

—В сорок я уже решила, что мне и одной хорошо. И мне действительно было хорошо, пока здоровье не посыпалось.

Вот в этом и проблема. Ей было хорошо одной, пока не стало плохо. И тогда выяснилось, что одной хорошо гулять по парку, ходить в кино и пить вино по вечерам, но одной невозможно лежать после операции, одной невозможно доехать до больницы, когда тебя скрутило от боли в три часа ночи. Одной невозможно прожить старость, потому что старость — это когда тебе нужен кто-то рядом каждый день, а не раз в неделю по телефону.

Я не знаю, что будет через десять лет. Моей старшей дочери будет двадцать один, она, скорее всего, будет жить своей жизнью. Младшему будет семнадцать. Муж будет ближе к пятидесяти, и у него тоже здоровье не железное. И что тогда — мои дети будут бегать к тёте в больницу, возить ей передачи, мыть ей голову, потому что тётя всю жизнь прожила одна и позаботиться о ней некому?

Я поехала домой от сестры с тяжёлым чувством, которое не отпускало весь вечер. Муж посмотрел на меня, когда я вошла, и сразу всё понял.

—Опять камни?

—Камни. Операция в среду. Мне надо будет во вторник её отвезти и в четверг забрать.

Он кивнул и ничего не сказал, но я заметила, как он коротко выдохнул через нос и отвернулся к плите, где грел суп для младшего. И в этом выдохе было всё — и усталость, и раздражение, и понимание, что деваться некуда, потому что она моя сестра и больше у неё действительно никого нет.