Сестра якобы хочет уйти от мужа, но постоянные беременности этому мешают

Моя сестра Вика замужем шесть лет. Называть это браком язык не поворачивается — это замедленное самоубийство, приправленное истериками и запахом детских подгузников. Муж её, Паша, — классический мелкий тиранчик с раздутым эго и сдутыми амбициями.

Работает от случая к случаю, когда не лень, а деньги приносит мелочь, которую тут же пропивает с дружками. Вика поняла, во что вляпалась, уже через год — звонила мне посреди ночи, шептала в трубку, что больше так не может, что он моральный монстр, что она уходит. Я тогда ещё верила ей. Была дура.

Она действительно собиралась уходить. Собрала чемодан, сняла комнату у подруги на месяц. Я приехала помочь с переездом, а застала её сидящей на чемодане с положительным тестом на беременность в руках. Глаза красные, но в них уже ползла тупая надежда.

— Ну что, теперь-то ты точно уходишь? — спросила я, хотя ответ знала.

— Может, это знак? — она смотрела на тест как на волшебную палочку. — Ребёнок меняет человека. Он станет отцом, почувствует ответственность.

— Вика, — я села напротив и посмотрела ей в глаза, — ребёнок не чинит сломанных мужиков. Он даёт им ещё одно слабое существо для контроля. Ты думаешь, он изменится? Он скажет тебе, что ты должна терпеть ради будущего младенца, и будет давить на тебя ещё сильнее.

— Ты не понимаешь, — она отвела взгляд. — Я не могу одна ребёнка растить. Нет денег, нет сил... Я дам ему последний шанок. Ради малыша. Он же поймёт, что пора вставать на ноги.

Я сказала, что она совершает ошибку, которая определит всю её дальнейшую жизнь. Она не послушала. Родился сын. Паша не изменился — только обзавёлся новым аргументом для удержания заложницы. Когда Вика хотела выйти к подруге, он брал ребёнка на руки и зло ухмылялся: «А вдруг с сыном что случится, пока мамаша гуляет?». Она сидела дома два года, в декретной яме, превращаясь в тень. Потом вышла на работу — я подумала, наконец-то. Своя зарплата, своя независимость, взгляд со стороны очистит мозги.

Через полгода она пришла ко мне с новостями. Выглядела иначе — подтянутая, решительная, даже помада яркая накрашена. На столе папка с документами.

— Всё, — сказала она. — Подаю на развод. Набралась смелости. Он ничего не делает, Оль. Я работаю с восеми до шести, прихожу — он лежит на диване, посуда гора, ребёнок в грязи. Я кормлю, укладываю, мою, а он пиво пьёт и говорит, что устал «искать работу». Я больше не могу.

— Наконец-то, — я кивнула. — Завтра подаёшь?

— Завтра, — подтвердила она.

Мы выпили чаю. Она рассказывала планы — снимет комнату, начнёт жить. А потом побледнела, схватилась за живот. Через час она вышла из ванной с белым лицом.

— Я беременна, — сказала она. — Опять.

— Ты что, прикалываешься? — я чуть не бросила кружку. — Ты на таблетках! Ты собиралась разводиться!

— Я пропустила пару дней... была простуда, антибиотики... — она запиналась. — Но теперь... куда я с двумя детьми пойду? И он вроде как испугался. Начал помогать немного. Может, в этот раз...

— Вика, — голос у меня перешёл на шёпот от злости, — это второй раз. Второй. Ты что, думаешь, он станет другим, потому что их двое? Он станет хуже, потому что ты теперь никуда не денешься.

— Мне страшно одной, — прошептала она. — Я не справлюсь.

Ты не справишься с ним, хотелось крикнуть. Но я промолчала. Она не подала на развод. Родила второго. Потом, с интервалом в полтора года, третьего. Каждый раз история повторялась слово в слово — истерики, разговоры о разводе, внезапная беременность, «я не могу с двумя/тремя/четырьмя детьми одна». Сейчас Вике тридцать два, у неё четверо детей, живот опять округляется — пятый на подходе, хотя она три месяца назад клялась мне, что больше никогда, что точно уходит, что всё, конец.

На прошлой неделе я была у них в гостях. Зашла за пять минут — убежать хотелось сразу. Двушка на окраине, стены облезлые, везде груды вещей, грязная посуда в раковине. Дети — один школьник, один в саду ходит, двое малышей в памперсах — носятся по комнате в поношенной одежде, дерутся, плачут. Паша сидит в тапочках у ноутбука, смотрит футбол и рычит на них, чтобы не орали. Вика кормит младшего грудью, выглядит как выжатый тряпочный мешок — синяки под глазами, волосы сальные, худющая, хотя кормит.

— Я опять ухожу, — сказала она мне на кухне, шепотом, чтобы он не услышал. — Всё, Оль. Это предел. Я подам на развод, как только выйду из декрета.

— Вика, — я поставила чашку, — ты который раз говоришь одно и то же. И который раз от него беременнешь. Это уже не несчастные случаи, это самоубийство.

— Ну что я могу поделать?! — она взвизгнула, и Паша обернулся в комнате. — Она снизила голос. — Я же не специально!

— Ты не специально не поставила спираль после второго? Или не заставила его надеть резинку? Или не ушла, когда было два ребёнка, три, четыре? Вика, ты уже врать перестала хотя бы самой себе?

— Ты меня осуждаешь?! — её глаза нались слезами обиды. — У меня жизнь сломана! Я страдаю!

— Ты не страдаешь, — я сказала это спокойно, чётко, глядя ей в глаза. — Ты выбираешь это. Каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда ложишься с ним в постель, зная, что он ничего тебе не даёт, кроме очередного ребёнка и очередной порции унижений.

— Как ты можешь так говорить! Они же дети! Мои дети! — она трясла головой. — Я же не знала, что так будет!

— Ты знала после первого. Точно знала после второго. После третьего — уже не было оправданий. А сейчас...Ты опять беременнешь и опять мне расскажешь, как хочешь уйти. Я больше не куплюсь на это.

— Значит, ты меня бросаешь?! В трудную минуту?!

— Я устала слушать, — я встала и надела куртку. — Звони мне, когда будут подписанные бумаги о разводе. Или когда он тебя в больницу уложит — тогда тоже позвони, я приеду. А пока ты просто бревно, которое плывёт по течению и ноет, что вода холодная, — я не хочу это слышать.

Я ушла. Она писала мне сообщения до ночи — о предательстве, о том, что сестра должна поддерживать, о том, что я холодная и бездушная. Я прочитала и не ответила. Заблокировала на два дня, чтобы не сорваться и не написать ещё грубее. Потом разблокировала — жалко детей. Но её не жалею. Совсем.

Дети в этой истории — единственные жертвы. Они растут в нищете и нервозности. Старший, Данил, уже шесть лет, он тихий, пугливый, всё время озирается, боится громких звуков. Паша ругается при детях, роняет посуду, хлопает дверьми. Дети младшие — вечно болеют, потому что питание дрянное, а в квартире холодно — Паша с этим ничего не планирует делать, ему всё дорого, хотя деньги Вика зарабатывает. Она снова в декрете, снова без денег, снова зависит от этого паразита. И что самое мерзкое — она продолжает врать себе, что «внезапно» забеременела, что «он вроде стал лучше», что «как же я одна с четырьмя».

Я не знаю, сколько ещё детей она родит, прежде чем поймёт, что он не изменится. Или пока не умрёт от истощения. Мне её жалеть не хочется. Хочется пожалеть только тех четверых, которых она привела в этот ад, и пятого, который уже на подходе. Но даже этого я не могу — я просто устала.

Если она позвонит снова со слезами и рассказом, как ей тяжело, я повешу трубку. Она выбрала свою жизнь. Я больше не няня для её истерик.