- Сестрёнка, я заеду пообедать? - брат развёлся и решил, что я теперь его жена

Вчера Миша приехал с пакетом грязного белья. Третий раз за неделю.

— Машинка барахлит, — сказал он, сгружая вещи в коридоре. — Постираешь? А то мне на работу не в чем.

Ему тридцать восемь лет. Здоровый мужик, инженер, зарплата приличная. Машинка у него «барахлит» уже два месяца. Вызвать мастера — видимо, непосильная задача.

— Миш, — говорю осторожно, — может, в прачечную сдашь? Или мастера позовёшь?

Он смотрит обиженно:

— Ты же сестра. Что тебе, сложно?

Нет, не сложно. Мне не сложно бросить его рубашки в машинку. Мне сложно понять, почему я должна это делать.

Миша развёлся восемь месяцев назад. Жена Света ушла, забрала дочку, подала на развод. Причины — отдельная история, не моё дело. Брат переживал, я поддерживала как могла.

Первые недели — понятно. Человеку плохо, мир рухнул. Приезжал вечерами, сидел на кухне, говорил о Свете, о дочке, о том, как всё пошло не так. Я слушала, кивала, подкладывала котлеты. Брат всё-таки. Родная кровь.

Потом он начал звонить:

— Сестрёнка, я тут без обеда сижу, столовая закрыта. Заеду к тебе?

Заезжал. Ел борщ, жаловался на жизнь, уезжал. Потом — снова. И снова.

Потом появилось бельё. «Машинка барахлит».

Потом — рубашки на глажку. «Я не умею, Светка всегда гладила».

Потом — носки с дырками. «Зашьёшь? У тебя же машинка швейная есть».

Швейной машинки у меня нет. Но иголка нашлась. Зашила.

Мой муж Андрей терпел месяц. Потом сказал:

— Оля, я всё понимаю. Но у нас двое детей и своя жизнь. Миша не инвалид. Почему я прихожу с работы — а он на моей кухне борщ доедает?

Я отмахнулась: брат, развод, тяжело. Скоро придёт в себя.

Не пришёл.

Сейчас Миша приезжает три-четыре раза в неделю. Всегда — к обеду или ужину. Всегда — с какой-нибудь просьбой. Погладить, постирать, зашить, подрезать, помочь с документами, выслушать жалобы.

Я превратилась в его жену. Бесплатную, безропотную, обязанную.

Месяц назад не выдержала. Сели разговаривать.

— Миш, ты когда на ноги встанешь?

— В смысле? Я работаю, зарплату получаю.

— Я не про деньги. Ты живёшь один уже полгода. Почему до сих пор не научился себя обслуживать?

Он пожал плечами:

— Зачем, если ты помогаешь?

Вот так. Зачем. Если сестра есть.

— Миш, я не буду вечно стирать твои рубашки.

— А что такого? Тебе сложно?

Опять это «сложно». Как будто я должна доказать, что мне тяжело. А пока не докажу — обязана помогать.

— Мне не сложно. Мне не хочется.

Обиделся страшно. Уехал, хлопнув дверью. Не звонил три дня — рекорд.

Потом позвонил как ни в чём не бывало:

— Сестрёнка, я в субботу заеду. Там пуговица оторвалась, пришьёшь?

Я не знала, смеяться или плакать.

Мама, когда узнала, встала на его сторону:

— Олечка, ну он же один. Ему тяжело. Ты сестра, кто ему ещё поможет?

— Мам, он взрослый мужик. Может сам научиться.

— Ну какой он взрослый? Он мальчик ещё.

Мальчику тридцать восемь. Он старше меня на четыре года. Но для мамы — вечный ребёнок, которого нужно опекать.

Может, в этом и проблема.

Миша никогда ничего не делал сам. В детстве — мама. Потом — общежитие, где соседка по блоку подкармливала. Потом — Света, которая взяла на себя весь быт. Пятнадцать лет брака — и ни разу не включил стиральную машину.

Теперь Светы нет. Мамы рядом нет — она в другом городе. Осталась я.

Удобная сестра, которая не отказывает. Точнее — не отказывала.

Две недели назад Миша приехал без предупреждения. Я была больна — температура, озноб, лежала пластом. Дети в школе, Андрей на работе.

Звонок в дверь. Открываю в халате, еле живая.

— Сестрёнка, я голодный. Суп есть?

Смотрит на меня — и не видит. Не видит, что я болею. Не спрашивает, как я. Ему нужен суп.

— Миша, — говорю хрипло, — я болею.

— Ну так суп-то есть? Мне много не надо, тарелочку.

Я молча указала на дверь.

— В смысле?

— Уходи. Сейчас.

— Ты чего? Обиделась что ли?

— Я болею. Мне плохо. А тебе — суп. Уходи, Миша.

Он ушёл. Растерянный, непонимающий. Позвонил вечером:

— Ты чего взбесилась? Я просто поесть хотел.

Просто поесть. У больной сестры. Которая должна встать и налить суп.

— Миша, — сказала я спокойно, — я тебе больше не кухарка и не прачка. У тебя есть руки, есть голова, есть интернет с рецептами и инструкциями. Разбирайся сам.

— То есть ты меня бросаешь?

Бросаю. Как будто я ему жена.

— Я остаюсь твоей сестрой. Но сестра — это не обслуживающий персонал.

Он молчал. Потом сказал тихо:

— Я думал, семья — это поддержка.

— Поддержка — это когда тебе плохо. Тебе не плохо, Миша. Тебе удобно. Удобно не готовить, не стирать, не решать бытовые вопросы. Удобно приезжать к сестре, которая всё сделает.

— Света так же говорила, — буркнул он.

Вот оно. Света так же говорила. И ушла. А я — оставалась. До сих пор.

— Миш, может, стоит задуматься, почему женщины рядом с тобой говорят одно и то же?

Он бросил трубку.

Неделю не звонил. Мама звонила каждый день — уговаривала помириться, пожалеть, войти в положение.

Потом Миша прислал сообщение: «Купил мультиварку. В интернете нашёл рецепт плова. Съедобно получилось».

Я улыбнулась. Ответила: «Молодец. Развивайся».

Сегодня он приехал. Без белья, без пуговиц, без требований. Привёз торт.

— Хотел просто в гости. Можно?

— Можно.

Сидели, пили чай, разговаривали. Нормально, как брат и сестра. 

Уезжая, сказал:

— Спасибо, что по башке настучала. Свете позвонил. Извинился за всё. Она охренела.

— Правильно сделал.

— Может, дочку чаще видеть буду теперь.

Может, будет. Может, нет. Но это уже его жизнь, его решения.