Скрипач в переходе и мелодия, которую Марина не слышала двенадцать лет

Этого скрипача в переходе у метро Марина видела года полтора. Ну, видела — громко сказано. Знала, что он есть. Пожилой, в потёртом сером пиджаке, с футляром у ног. Играл что-то классическое, длинное. Марина проходила мимо, не сбавляя шаг. В переходе всегда было шумно — толпа, объявления, кто-то спорил у автомата с кофе, — и музыка становилась просто ещё одним звуком.

Она спешила. Она вообще всегда спешила — такая привычка. На работу, с работы, в магазин, из магазина. Если идти медленно, начинало казаться, что зря тратишь время.

В тот четверг она опаздывала к зубному. Пробежала через турникет, нырнула в переход — и вдруг остановилась. Не потому что решила остановиться. Просто ноги встали.

Скрипач играл "Историю любви". Ту самую, из старого фильма.

Марина не слышала эту мелодию, наверное, лет двенадцать. А может, и больше. У бабушки в квартире на Юго-Западной стояла пластинка — большая, в картонном конверте с потёртыми углами. 

Бабушка ставила её по воскресеньям, когда готовила обед. Чистила картошку на кухне, а из комнаты шла эта скрипка. Марина делала уроки за большим столом, накрытым клеёнкой в мелкий цветочек, и ей казалось, что так будет всегда.

Бабушка умерла четыре года назад. Марина тогда плакала, конечно, но как-то быстро собралась — работа, похороны, вещи разбирать, квартиру продавать. Всё сделала, всё успела. И только потом, уже дома, обнаружила, что внутри осталось какое-то глухое место. Как ушиб, который не болит, пока не нажмёшь.

Она стояла посреди перехода, и люди обтекали её с двух сторон. Скрипач играл, не глядя на неё. Глаза у него были прикрыты, как будто он слушал сам себя.

Мелодия закончилась. Он опустил скрипку. Марина подошла ближе и положила в футляр пятьсот рублей — больше, чем собиралась.

— Спасибо, — сказал он. Голос у него оказался обычный, негромкий.

— А вы часто её играете? — спросила Марина. — Эту мелодию.

— Редко. Сегодня что-то захотелось.

Он достал платок, протёр подбородок — у него там было красное пятно от скрипки, старое, въевшееся. Марина видела такие у одноклассницы в музыкальной школе.

— У меня бабушка её любила, — сказала Марина. И удивилась, что сказала. Обычно она с незнакомыми людьми о таком не говорила.

Он кивнул, без особого выражения — ни сочувствия, ни любопытства. Просто кивнул, как будто это была нормальная вещь, которую нормально сказать незнакомому человеку в переходе.

— У многих бабушки любили. Хороший был фильм.

— Вы его смотрели?

— Конечно. Я ровесник. — Он усмехнулся. — Мы тогда все его смотрели.

Они помолчали. Мимо проехала тележка уборщика. Где-то наверху объявили, что поезд в сторону центра задерживается.

— А вы тут давно играете? — спросила Марина.

— Года два. С тех пор как на пенсию вышел. Я раньше в оркестре, а теперь вот — сам по себе.

— Нравится?

Он пожал плечами.

— По-разному. В дождь плохо, руки стынут. А так — нормально. Людей много. Иногда кто-то остановится.

Марина поняла, что ей пора идти — она уже опаздывала на пятнадцать минут. Но не уходила.

— Сыграете ещё раз? — спросила она.

— Ту же?

— Ту же.

Он поднял скрипку, приложил к подбородку. Подумал секунду. И заиграл.

Марина стояла и слушала. Люди всё так же шли мимо. Кто-то посмотрел на неё — видимо, странно было, что взрослая женщина стоит посреди перехода и слушает скрипача. Она не отворачивалась.

И вот что-то такое случилось — не резко, не как озарение. Просто она поняла, что стоит и слушает, и ей хорошо. Что бабушка умерла, а клеёнка с мелким цветочком была, и картошка была, и пластинка, и воскресенья. И ничего никуда не делось — просто живёт теперь по-другому, не каждый день, а в случайных местах. В переходе у метро, например.

Мелодия закончилась. Марина кивнула, сказала "спасибо", пошла к выходу. У зубного она попросила прощения за опоздание, и врач сказала: "Да ничего, у меня предыдущий тоже задержался".

Через пару недель Марина снова шла через тот переход. Скрипача не было. Она посмотрела на пустое место у стены и пошла дальше — уже спокойно, без того ощущения, что зря теряет время.