Свекор притворился больным, чтобы переехать к нам в квартиру, а потом я нашла его "медицинскую карту"

Мнимый больной — это не только персонаж Мольера. Это еще и мой свекор, Валерий Павлович. Человек-артист, человек-оркестр, способный симулировать любой недуг, от мигрени до подагры, если ему это выгодно. 

В свои шестьдесят семь он был крепким мужчиной с румянцем во всю щеку, отменным аппетитом и луженой глоткой, которой он любил распевать песни после стопочки наливки.

Жил он один, в двухкомнатной квартире на другом конце города. Свекровь умерла пять лет назад, и с тех пор Валерий Павлович отчаянно скучал. Ему нужна была публика. Нужен был зритель, который будет восхищаться, сочувствовать и, желательно, кормить.

Мы с мужем, Костей, жили в ипотечной двушке. Я работала бухгалтером, Костя — инженером. Жили дружно, копили на отпуск, планировали ребенка. Идиллию нарушил звонок в три часа ночи.

— Костик! — хрипел в трубку свекор. — Сынок... Кажется, началось. Сердце... Жмет... Дышать не могу...

Костя, бледный от страха, помчался к отцу. Я осталась дома, глотая валерьянку. Через два часа муж вернулся, ведя под руку Валерия Павловича. Свекор держался за грудь, охал и закатывал глаза.

— Скорая сказала, что кардиограмма в норме, но папа настоял, что ему плохо, — объяснил Костя. — Врачи сказали — невралгия или психосоматика. Но оставлять его одного нельзя. Пусть у нас пока пожывет.

Так в нашей жизни появился третий лишний.

Мы уступили свекру спальню (там кровать удобнее), сами перебрались на раскладной диван в гостиной. Валерий Павлович обжился мгновенно. На тумбочке выросли горы лекарств (большей частью БАДы и витамины), на стуле повисли его безразмерные треники, а в воздухе поселился стойкий запах корвалола и ментоловой мази.

— Ох, Лесечка, — стонал он утром, когда я собиралась на работу. — Сделай мне кашку на воде. И чайку некрепкого. Желудок встал. И давление померь, будь добра.

Я мерила. 120 на 80. Хоть в космос.

— Странно, — морщился он. — А в голове гудит, как будто двести. Тонометр у вас врет. Китайский, небось.

Вечерами начиналось шоу «Умирающий лебедь». Как только Костя переступал порог, свекор хватался за сердце, за поясницу, за голову (в зависимости от репертуара).

— Сынок, я сегодня чуть не упал в ванной, — жаловался он трагическим шепотом. — Голова закружилась. Олеся, конечно, на работе, ей не до старика. А я лежал на кафеле и думал: вот так и помру, никто стакан воды не подаст.

Костя чувствовал вину. Он бегал вокруг отца, покупал дорогие лекарства, возил по платным клиникам. Врачи разводили руками: «Здоров как бык. Возрастные изменения минимальны. Остеохондроз, ну так у кого его нет?».

Но Валерий Павлович не сдавался.

— Врачи — коновалы! — кричал он, сидя за столом и уплетая жареную картошку с салом (которую ему якобы нельзя, но «душа просит»). — Они ничего не видят! У меня редкое заболевание! Блуждающий нерв! Или скрытая аритмия!

Прошел месяц. Свекор не собирался уезжать. Наоборот, он начал устанавливать свои порядки.

— Леся, почему суп опять вчерашний? Мне нужно свежее! Желудок болит от разогретого! — Костя, выключи телевизор, у меня мигрень от этих новостей! Включи «Давай поженимся», там хоть про жизнь.

Наша личная жизнь с Костей сошла на нет. Какой секс, когда за стенкой кряхтит и ворочается «умирающий» отец, который в любой момент может позвать померить давление? Мы стали ссориться.

— Костя, это невыносимо, — говорила я шепотом на кухне. — Он здоров. Он просто паразитирует на нас. Ему скучно одному.

— Олесь, как ты можешь? — обижался муж. — Это мой папа. Ему плохо. А если он и правда умрет? Я себе не прощу.

Однажды я вернулась с работы пораньше. У меня отменили совещание. Тихо открыла дверь, думая, что свекор спит (он всегда спал днем).

Из спальни доносилась музыка. Бодрая, веселая музыка. И чей-то голос, напевающий: «Ой, мороз, мороз, не морозь меня...».

Я заглянула в щель. Валерий Павлович стоял перед зеркалом в одних трусах и... приплясывал! Он делал энергичные махи ногами, приседал и крутил бедрами. Никакой радикулит, никакое «больное сердце» не мешали ему выделывать па.

В руках у него была бутылка коньяка (из нашего бара, подарочный, дорогой). Он отхлебнул прямо из горла, крякнул и продолжил танцевать.

Я достала телефон и включила камеру. Записала минуту этого «смертельного номера».

Потом громко хлопнула входной дверью.

Музыка мгновенно смолкла. Я услышала шуршание, скрип кровати, стон.

Зашла в спальню. Валерий Павлович лежал под одеялом, бледный (как ему это удавалось?), с полотенцем на лбу.

— Ох, Лесечка, ты рано... — прошептал он слабым голосом. — А у меня приступ был. Еле до кровати дополз. Ноги отказали. Думал, паралич разбил.

— Паралич? — переспросила я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — А коньяк вам от паралича помогает?

— Какой коньяк? — он сделал круглые глаза. — Я капли пил. Сердечные.

Вечером я показала видео Косте.

Муж смотрел на экран молча. На его лице сменялись эмоции: недоумение, неверие, потом злость. На видео его «умирающий» отец лихо отплясывал твист, прихлебывая коньяк.

— Это сегодня? — спросил Костя глухо.

— В два часа дня. За пять минут до того, как он начал стонать про «паралич».

Костя встал и пошел в спальню.

— Папа, нам надо поговорить.

— Ой, сынок, не сейчас, — заныл свекор из-под одеяла. — Давление скачет...

— Вставай! — рявкнул Костя. — Хватит ломать комедию! Я видел видео!

Валерий Павлович сел на кровати. Понял, что отпираться бесполезно.

— Ну и что? — вдруг заявил он нагло, сменив тон с жалобного на атакующий. — Ну, потанцевал. Размялся. Врачи рекомендуют ЛФК!

— С коньяком? — уточнил Костя. — Папа, ты месяц живешь у нас, треплешь нервы Лене, мне, соседям. Ты заставляешь нас бегать вокруг тебя, тратить деньги на врачей, которые говорят, что ты здоров. Зачем?

— Затем! — свекор вскочил (очень бодро). — Потому что мне скучно! Я один в четырех стенах вою! А вы живете, радуетесь, молодые, здоровые. А обо мне забыли! Звоните раз в неделю! «Папа, как дела? Нормально? Ну пока». А я живой человек! Мне общение нужно!

— Так скажи прямо! — закричал Костя. — «Сынок, мне одиноко, приезжайте чаще». Зачем цирк устраивать? Зачем врать про инфаркты?

— А иначе вы бы не приехали! — парировал отец. — Вы же занятые! Карьера, ипотека! А больной отец — это повод. Это святое. Вот я и придумал. И что такого? Пожил у вас, поели вместе, поговорили. От вас не убудет!

— От нас убыло, папа, — сказал Костя устало. — Убыло доверие. И терпение. Лена из-за тебя на антидепрессанты сесть готова. Мы чуть не развелись. Ты эгоист, папа.

— Я эгоист?! — возмутился Валерий Павлович. — Я вас вырастил! Я ночей не спал!

— Ты спал, — перебил Костя. — Мама не спала. А ты всегда любил поспать. Собирайся. Я отвезу тебя домой.

— Не поеду! — свекор сел на кровать и скрестил руки. — У меня приступ! Вызывайте скорую! Я нетранспортабелен!

— Хорошо, — спокойно сказала я. — Я вызову скорую. Психиатрическую. Скажу, что у вас старческая деменция, галлюцинации и агрессия. Вас заберут в стационар, обследуют. Недельки две полежите, в палате с Наполеоном. Там весело, общение круглосуточное.

Валерий Павлович посмотрел на меня. В моих глазах он увидел, что я не шучу. Я бухгалтер. Я умею быть жесткой, когда дебет с кредитом не сходится.

— Змея, — выплюнул он. — Всю жизнь знал, что ты змея. Костя, кого ты пригрел?

— Жену, — ответил Костя. — Которую люблю. Собирайся, папа.

Сборы были бурными. Свекор швырял вещи в сумку, проклинал нас, обещал переписать завещание на фонд защиты тараканов. Он уходил как непризнанный гений, изгнанный из храма искусства.

Костя отвез его домой. Вернулся через час, молчаливый и грустный.

— Жалко его все-таки, — сказал он, садясь на диван. — Одинок он.

— Жалко, — согласилась я. — Но любовь нельзя вымогать шантажом. Это не любовь, это терроризм.

Мы не общались неделю. Потом Костя позвонил отцу. Тот ответил бодрым голосом.

— А, предатели звонят? Ну что, совесть замучила?

— Папа, хватит, — сказал Костя. — Мы хотим предложить вариант.

Мы нашли для Валерия Павловича санаторий. Хороший, в сосновом бору, с кучей процедур и, главное, с активной культурной программой. Танцы, караоке, экскурсии. Путевка стоила дорого, но мы решили, что наше спокойствие дороже.

— Санаторий? — оживился свекор. — «Сосны»? Слышал, слышал. Там, говорят, контингент приличный. Вдовушки, отставники... Ну ладно. Так уж и быть. Поеду подлечить нервы, которые вы мне истрепали.

Он уехал на три недели. Вернулся другим человеком.

— Леся, Костя! — кричал он в трубку, вернувшись. — Я познакомился с женщиной! Галина Ивановна, врач-кардиолог на пенсии! Умнейшая женщина! И поет замечательно! Мы с ней дуэтом выступали!

Теперь у Валерия Павловича нет времени болеть. У него роман. Галина Ивановна — женщина строгая, но справедливая. Она быстро раскусила его «болячки» (как-никак кардиолог) и сказала: «Валера, ты здоров как бык, не придуривайся. Лучше пойдем в парк, скандинавской ходьбой заниматься».

И он ходит. С палками, в спортивном костюме. И поет.

Мы приезжаем к ним в гости раз в две недели. Они кормят нас пирогами, показывают фото с экскурсий. Свекор иногда пытается по привычке схватиться за сердце («Ой, что-то кольнуло»), но Галина Ивановна строго смотрит на него поверх очков:

— Валера, не позорься. Это межреберная. Висеть на турнике надо, а не на диване лежать.

И он замолкает. Улыбается. Ему хорошо. У него есть зритель. И этот зритель держит его в тонусе.

А мы с Костей наконец-то вернулись в свою спальню. И когда я слышу тишину за стенкой, я думаю: какое счастье, что существует скандинавская ходьба и одинокие женщины-кардиологи. Они спасают семьи лучше любых психологов.