Свекровь без нашего ведома позвала в дом кучу народу на Новый год

Когда мы подписали акт приёма-передачи на дом, я два дня ходила в какой‑то полубредовой эйфории. Свой. Не съёмная двушка с соседями за стенкой, а маленький деревянный домик в дачном посёлке, с кривым забором и дикой смородиной по углам. Никита смеялся:

— Аня, ты у меня в огурцы влюбилась сильнее, чем в меня.

— К тебе я давно привыкла, — отмахивалась я. — А дом — это новенький роман.

Мы с ним семь лет копили на этот «роман». Он — инженер, я — бухгалтер на аутсорсе. Жили скромно, отпуск — максимум в Тверь к моей тёте. Когда наконец банк одобрил кредит, казалось, что жизнь вышла на новый уровень. Впереди был наш первый Новый год «на своей земле». Я уже представляла, как мы втроём — я, Никита и наш семилетний Лёшка — будем жарить сосиски в камине, лепить снеговика во дворе и смотреть салют из‑за сугроба.

До этой картины не хватало только одного штриха — реакции свекрови. Мария Павловна жила в городе, в панельной девятиэтажке. Муж её давно умер, а брат с сестрой вспоминали о ней только когда надо было выпросить денег «на лекарства». Она любила всё держать под контролем, но с нами держалась в рамках: мы жили отдельно, её бытовые советы не так часто касались нашей жизни.

— Ну, показывай ваше гнездо, — сказала она, когда Никита привёз её смотреть дом. Зашла в прихожую, оглядела обшарпанный линолеум, старый шкаф, который мы перетащили из съёмной квартиры. — Ничего, обживёте. Забор перекрасить, дорожку сделать. И вон то дерево спилить — гнилое.

Я привычно кивала, пропуская мимо ушей. Мы поднялись на второй этаж — маленький чердак с двумя окнами. Отсюда было видно, как вдоль забора скачет соседская собака, а дальше — заснеженные поля.

— Красота, — неожиданно мягко сказала Мария Павловна. — Прям деревня моего детства. Обмывать надо.

Я подумала тогда, что она имеет в виду бутылку шампанского на троих. Но через неделю выяснилось, как сильно я ошибалась.

Это было в середине декабря. Я сидела над отчётами, когда у Никиты запиликал телефон.

— Ма, привет, — ответил он, поставив громкую связь. Так он всегда делал, чтобы мне не казалось, что они шепчутся «за моей спиной».

— Здравствуй, сыночек, — распевно сказала Мария Павловна. — Я тут подумала… Надо дом по‑человечески обмыть. Дом — это тебе не машинка, это серьёзно.

— Ну, можем на Новый год шашлычок… — начал Никита.

— Какой шашлычок? — возмутилась она. — Я уже всем сказала, что второго января — гуляем у вас! Гена с Зойкой приедут, тётя Рая, Люська с девчонками… Человек пятнадцать наберётся. Посидим, споём. Невестка у меня готовит хорошо, стол богатый будет.

У меня аж глаз задергался.

— Мам, в смысле «всем сказала»? — Никита напрягся. — Мы вообще‑то ничего не планировали. И людей пятнадцать… Ты представляешь, сколько это еды?

— А чего ты кипятишься? — обиделась она. — Раз в жизни дом покупаешь. Родню позвать надо. Они же хотят на твоё счастье посмотреть, вещи привезут, чего‑нибудь полезного. Не жмоться.

— Мария Павловна, — не выдержала я и вмешалась. — А вы не хотели бы сначала с нами посоветоваться? Мы вообще‑то этот дом в кредит взяли. У нас на еду и так впритык, а тут пятнадцать голодных ртов.

— Ань, ну ты как всегда, — отмахнулась она. — Денег нет — в долг возьмёте, что теперь. Да и они с собой привезут. Я же не одна всё тянуть буду.

Я вспомнила, как её брат Гена в позапрошлом году приехал «на день рождения» с пустыми руками, но с огромным рюкзаком, набитым пустыми бутылками под сдачу. Тогда он тоже говорил, что «с собой привезёт».

— Мама, — Никита сжал телефон. — А ты вообще помнишь, как это в прошлый раз было? Они приехали, съели всю закуску, напились, поскандалили и уехали. Тебе потом неделю кухню отмывать пришлось. Мы не хотим этого у себя.

— Не сгущай краски, — отрезала Мария Павловна. — Весело было. Так, всё, я уже договорилась. Ты давай там печку протапливай, спальные места думай. Люська с детьми останется до третьего. Детям свежий воздух полезен.

Она отключилась, не дав нам вставить ни слова.

Мы сидели молча. Лёшка в комнате строил из кубиков замок, напевая себе под нос новогоднюю песенку из мультика. Я смотрела на Никиту и чувствовала, как во мне поднимается волна негодования:

— Ты ей скажешь, что это бред? Или мне?

— Скажу, — тяжело выдохнул он. — Но ты же её знаешь. Она уже всем растрезвонила. Ей теперь неудобно отыгрывать назад. А что, если они и правда уже билеты купили?

— Они всегда всё «уже купили», — отрезала я. — А потом гуляют за чужой счёт.

Мы попытались говорить разумно. На следующий день Никита позвонил Марии Павловне снова. Я ходила по комнате кругами, слушая.

— Мам, — говорил он. — Мы подумали и решили, что не потянем такую компанию. У нас нет денег и сил готовить на пятнадцать человек. И вообще, мы Новый год хотим спокойно. Дом ещё не обжитой, кроватей не хватает.

— Ну, пусть кто‑нибудь на полу поспит, — не сдавалась она. — Мы же не барышни. Сыночек, не подводи. Я уже сказала всем, что ты обмываешь.

— Это наш дом, — жёстко сказал Никита. — И мы решаем, кого звать. Мам, я серьёзно. Мы гостей не принимаем. Позвони им и отмени.

Повисла пауза.

— Не буду я никому звонить, — в конце концов ответила она. — Сама позвала — сама стыдиться буду? Нет уж. Ты взрослый мужик, сам разруливай. Только имей в виду, если не откроешь им дверь — меня опозоришь.

Она снова отключилась. Контактов этой родни у нас не было — только у неё. Лёгким движением руки она поставила нас перед фактом: либо мы принимаем её план, либо становимся «плохими».

— Мы можем… уехать, — осторожно сказала я. — Просто не быть дома второго.

Никита посмотрел на меня так, будто я предложила улететь на Марс. Потом медленно кивнул:

— А знаешь, это идея.

Мы давно мечтали вырваться хоть куда‑то дальше родной области. Я открыла сайт с турбазами: под Сортавалой нашлась маленькая гостевая изба на двое суток, с сауной и видом на озеро. На троих вышло чуть меньше двадцати тысяч — кусалось, но это были не бесформенные салаты и ящики водки на толпу, а два дня тишины.

Первого января мы отсыпались до обеда, потом собрали рюкзаки. Я специально оставила в доме минимум продуктов: пару пачек макарон, крупу, чай. Закрыли воду, отключили электричество на щитке — из предосторожности.

— Может, это подло? — спросил Никита, застёгивая чемодан. — Уедем, а они приедут...

— Мы ей говорили десятки раз, что мы никого не звали, — напомнила я. — Это подло с её стороны — устраивать праздник на нашей территории без нашего согласия.

Вечером первого мы сели в ночной поезд до Петрозаводска. Я долго не могла уснуть, думала о Марии Павловне. Представляла её лицо, когда она поймёт, что нас нет. Чувство вины то накатывало, то отступало. Я знала: если сейчас уступим, в этом доме всегда будет проходной двор.

Второго января в двенадцать дня мы уже сидели в маленькой столовой на турбазе, ели уху и любовались заснеженным лесом за окном. Телефон у Никиты завибрировал.

— Ну, началось, — сказал он, глядя на экран. — Мать.

Он ответил, включив громкую связь. На фоне слышался ветер, чьи‑то голоса, лай собак.

— Сы‑ы‑ын! — голос Марии Павловны скакал. — Ты где?

— В Карелии, — спокойно ответил Никита. — Я же говорил: мы уехали.

— А мы у вашего дома! — она почти сорвалась на визг. — Я, Гена, Зоя, Рая, Люська... Стоим полчаса, стучим — тишина! Сосед сказал, что вы уезжали. Это что за шутки?

Я сжала ложку.

— Мама, мы не шутили. Я несколько раз просил тебя не звать людей к нам. Ты сама всё решила. Вот и решай теперь.

На заднем плане раздался знакомый прокуренный бас Гены:

— Это чё, всё? Гулянка накрылась? А мы, значит, как дураки ехали?

— Ген, помолчи, — шикнула Мария Павловна в трубку, но он не угомонился:

— Мариш, скажи своему выродку, что я ему эту поездочку припомню! Мы с Зойкой из последних сил на маршрутке тащились, а тут — кот наплакал!

Я услышала, как она тяжело дышит. Потом вдруг сказала странно спокойным голосом:

— Ладно. Разоряйтесь там, на своих водопадах. Я сама разберусь.

Она отключилась. Мы сидели над остывающей ухой, не глядя друг на друга.

— Может, зря мы так жёстко... — начала я.

— Поздно, — отрезал Никита. — Сейчас всё равно уже ничего не изменишь.

День мы дотянули как в тумане: катались на санках с Лёшкой, ходили к озеру, парились в сауне. Телефон молчал. Я всё ждала следующего звонка — скандального, оскорбительного. Но тишина затянулась до вечера третьего, когда мы уже вернулись в город.

Звонок раздался, когда мы только заносили вещи домой.

— Ну, бери, — сказала я. — Разговаривать всё равно придётся.

Мария Павловна говорила сипло, будто три дня кричала.

— Никита... — начала она и замолчала.

— Да, ма.

— Ты... где?

— Дома уже. Приехали.

С той стороны повисла пауза, потом она выдохнула:

— Приезжай ко мне. Один. Надо поговорить.

Он ушёл через полчаса. Я занялась стиркой, разбором чемодана, домашними делами, но мысли всё время возвращались к одному: что там у них происходит. Через два часа Никита вернулся. Лицо у него было странным — как будто он одновременно и злой, и растерянный.

— Ну? — я поставила перед ним кружку чая.

— Ма... — он потер лицо ладонями. — Ты знаешь, как всё вышло? Они её к себе потащили.

Оказалось, после того, как они постояли под нашим домом и окончательно убедились, что внутри никого нет, Гена быстро сориентировался:

— Чё, по домам, что ли? — пересказал Никита его слова. — А на что мы карточкой тряслись по электричкам? Марь Пална, поехали к тебе. Ты же нас не выгонишь? У тебя и тепло, и холодильник не пустой.

Мария Павловна начала оправдываться, что дома у неё нет еды на такую толпу, что она планировала всё на нас. Но её же идеей было устроить «гулянку», и отказаться прямо там, на улице, она не смогла. В итоге вся компания двинула в город, к ней.

— Они у неё всё съели, — продолжал Никита. — Всё. Колбасу, которую она себе на неделю взяла, заморозку из морозилки, даже банки с огурцами, которые она давно солила. Генка нашёл шкатулку с деньгами «на похороны» — и увёл чуть ли не половину. Типа, «я потом верну». Ушли только вчера вечером. Квартира — как после набега.

Я молчала, сжимая ладони в кулаки.

— И мама… — он вздохнул. — Она сидела сейчас на табуретке и ревела. Сказала, что поняла, почему мы не хотим их звать. Что весь этот «родной народ» уже давно живёт за её счёт. И что ей было стыдно — и за нас перед ними, и перед нами за них. Просила прощения. Впервые в жизни мать так извинялась.

Я ничего не ответила. В голове крутилась сцена: Мария Павловна на своей кухне, заставленной пустыми бутылками, и Гена, таскающий купюры из её конверта.

— И ещё, — добавил Никита, — она… предложила на следующий Новый год уехать куда‑нибудь вместе. С нами. Говорит, сама за себя заплатит, лишь бы из города, подальше от этой братии. Спросила, не возьмём ли мы её.

Я усмехнулась:

— Беженец.

— Почти, — кивнул он. — Я сказал, что это не сейчас решать. Но… я видел, что она реально напугана. Похоже, только личный разгром дошёл.

Мы так и не приняли в ту минуту никакого решения. Жизнь сама всё расставила: весной Мария Павловна поругалась с Геной из‑за долга, перестала брать трубку от «родни» и впервые за долгое время сама пришла к нам просто так, с пирогом, и без новостей о том, кто что от неё хочет.