Свекровь написала на меня донос в опеку, потому что я выбрала частный сад

Мы с мужем, Артемом, всегда были «средним классом». Ипотека, машина в кредит, планы на отпуск раз в год. 

Когда родился Тимур, наш бюджет ощутимо просел. Декретные деньги — это капля в море, а расходы на ребенка росли как на дрожжах. К тому же, моя карьера в маркетинге требовала постоянного присутствия. Два года простоя — и ты уже динозавр, которого никто не возьмет на хорошую должность.

Поэтому, когда Тимуру исполнилось полтора года, я приняла решение: выхожу на работу. Муниципальный сад нам не светил — очередь двигалась со скоростью улитки. Няню я боялась: пускать чужого человека в дом не хотелось. 

Идеальным вариантом стал частный детский сад «Солнышко» в соседнем доме. Маленькие группы, камеры видеонаблюдения, своя кухня, развивающие занятия. Да, дорого. Почти вся моя зарплата на первых порах уходила бы на оплату сада и кредитов. Но это была инвестиция в будущее.

Артем меня поддержал. А вот его мама, Галина Борисовна, восприняла эту новость как личное оскорбление.

— В сад?! В полтора года?! — кричала она в трубку так, что Артему пришлось отодвинуть телефон от уха. — Вы с ума сошли? Он же кроха! У него иммунитет не сформирован! Там за ними не следят, окна открывают специально, чтобы дети болели и дома сидели!

— Мама, это хороший частный сад, — терпеливо объяснял муж. — Там камеры, мы все проверили. Алине нужно работать, нам деньги нужны.

— Деньги им нужны! — взвизгнула свекровь. — А мать ребенку не нужна? Кукушка твоя жена! Бросает дитя ради своих бумажек! Я в свое время сидела с тобой до трех лет, копейки считали, но сына не бросила!

Мы решили не спорить. Просто сделали по-своему. Первая неделя прошла на удивление гладко. Тимур, общительный и активный мальчик, с радостью бежал к новым игрушкам и детям. Я вышла в офис, почувствовала давно забытый драйв, начала снова ощущать себя человеком, а не придатком к подгузникам.

А через две недели в нашу дверь позвонили. Я была дома одна, работала на удаленке (в тот день Тимур остался дома с легким насморком). Открываю дверь — на пороге стоят две женщины с папками.

— Здравствуйте, Алина Игоревна?

— Да, — насторожилась я.

— Мы из органов опеки и попечительства. К нам поступил сигнал о ненадлежащем исполнении родительских обязанностей. Разрешите войти?

У меня подкосились ноги.

— Какой сигнал? От кого?

— Анонимный звонок, — уклончиво ответила инспектор, проходя в коридор и цепким взглядом окидывая вешалку с детскими вещами. — Сообщили, что вы не занимаетесь ребенком, что в квартире антисанитария, еды нет, а ребенок постоянно кричит и предоставлен сам себе. Что вы, цитирую, «спихнули его в сомнительное учреждение, чтобы заниматься личной жизнью».

Я стояла, прислонившись к стене, и понимала: это Галина Борисовна. Эти фразочки — «спихнули», «личная жизнь» — это ее лексикон.

— Проходите, — сказала я ледяным тоном. — Смотрите.

Инспекторы прошли на кухню. Там было чисто (спасибо моей привычке убирать все с вечера). В холодильнике — суп, творожки, фрукты.

Зашли в детскую. Тимур сидел на ковре и строил башню из кубиков. Увидев теть, он улыбнулся и протянул им желтый кубик.

— На!

— Какой общительный, — смягчилась одна из женщин. — И выглядит опрятно. Синяков нет?

Она осмотрела его ручки, ножки. Тимур был чист, сыт и доволен жизнью.

— Скажите, Алина Игоревна, — инспектор села за стол и открыла папку. — А почему частный сад?

— Потому что в государственный нет места. А мне нужно работать, чтобы обеспечивать ребенка всем необходимым, — я показала на гору игрушек, на качественную одежду. — Вы видите здесь следы неблагополучия?

— Честно говоря, нет, — вздохнула женщина. — Обычная хорошая семья. Знаете, нам часто звонят… «доброжелатели». Обычно это соседи, которым шум мешает, или… родственники. У вас есть конфликт с бабушками?

Я не стала врать.

— Свекровь против того, что я вышла на работу. Считает, что место женщины на кухне.

— Понятно, — инспектор захлопнула папку. — Классика. «Мать-ехидна бросила кровиночку». Не переживайте. Мы составим акт, что условия проживания соответствуют нормам. Сигнал ложный. Но со свекровью поговорите. А то она нам телефон оборвет.

Когда они ушли, меня накрыло. Меня трясло от ярости и унижения. Родная бабушка натравила на нас опеку! Она готова была создать нам проблемы, поставить семью на учет, лишь бы доказать свою правоту!

Вечером пришел Артем. Я рассказала ему всё. Он побледнел, потом покраснел. Молча взял телефон и набрал мать.

— Мама, ты звонила в опеку? — спросил он прямо.

— А что такое? — голос свекрови был елейно-невинным, но с нотками торжества. — Приходили уже? Проверили твою женушку? Вот пусть посмотрят, как она ребенка бросает! Может, хоть они ей мозги вправят, раз ты подкаблучник!

— Мама, — Артем говорил тихо, но страшно. — Ты понимаешь, что ты сделала? Ты написала донос на свою семью. Ты могла добиться того, чтобы Тимура забрали, если бы нам попались неадекватные инспекторы. Ты хотела внука в детский дом отправить? Ради своего эго?

— Не говори глупостей! Никто бы его не забрал! Просто попугали бы ее, заставили бы дома сидеть! Я для внука старалась!

— Ты старалась, чтобы разрушить нашу жизнь, — отрезал муж. — Слушай меня внимательно. Ноги твоей в нашем доме больше не будет. И Тимура ты не увидишь. Я не позволю подпускать к сыну человека, который способен на такую подлость.

— Ты мать родную выгоняешь?! Из-за этой…

— Я защищаю свою семью. Прощай.

Он нажал отбой и заблокировал номер.

Прошло три месяца. Мы живем спокойно. Тимур ходит в «Солнышко», уже болтает вовсю, приносит поделки. Я получила повышение на работе.

Свекровь пытается пробиться через родственников. Звонит тетке, плачет, что мы «звери», что она «просто хотела как лучше», что умирает от тоски по внуку.

Но Артем непреклонен. А я тем более. Потому что есть границы, которые переходить нельзя. И донос в опеку — это не забота. Это война. А на войне пленных не берут. И если бабушка готова рисковать благополучием внука ради своей правоты — значит, это опасная бабушка. И лучше любить ее на очень большом расстоянии.